Вот и все. Вот он, тот вопрос, которого Оксана ждала всю зиму. Потому что знала людей и знала, чем это кончается. Она стояла на своем крыльце, в своем дворе, в доме, который теперь был записан на нее и на ее сына, и смотрела на мужчину, с которым прожила 9 лет.
Ей не хотелось кричать. Ей не хотелось торжествовать. Ей вообще ничего не хотелось.
И по этой пустоте она поняла, что все уже кончилось давно, а она просто дохаживала.
— Нет, — сказала она.
— Оксан, я же…
— Нет, Саш.
Она сказала это без нажима, как говорят, что чайник остыл.
— Я тебя не проклинаю. Я тебе зла не желаю. Живи.
— Ты меня не простила.
— Не простила, — согласилась Оксана. — И не прощу. Не потому, что злая, потому что прощают тому, кто вернуть хочет, а ты хочешь войти обратно. Это разное.
Он молчал.
— Сын у тебя есть, — сказала она. — Он тебя ждет. Приезжай к нему, когда хочешь, в любой день. Только звони заранее, чтоб он не сидел у окна зря. Он у окна сидит, я видела, и мне это тяжелее всего далось за всю зиму.
— А в дом?
— В дом нет.
Саша постоял еще, потом кивнул, коротко, как кивают на вокзале.
— Павел дома?
— Дома. Позвать?
— Позови.
Она позвала. Павел вышел в куртке нараспашку, остановился на середине двора, и они с отцом разговаривали минут сорок, во дворе, у поленницы, сидя на чурбаках.
Оксана смотрела на них из окна и не мешала. Потом Саша ушел, и Павел вернулся в дом и молчал за ужином, а перед сном сказал:
— Мам, он сказал, что приедет в мае.
— Приедет.
— А если не приедет?
Оксана погладила его по голове.
— Тогда мы с тобой все равно будем жить дальше, — сказала она. — И это тоже нормально.
В мае он приехал, и в июне. А в июле не приехал, и в августе тоже.
Так оно обычно и бывает, и Оксана не стала из этого делать трагедию, а просто в августе повезла сына на три дня в областной центр. В зоопарк, в кино и в большой магазин, где Павел впервые в жизни выбирал себе рюкзак не по цене, а по цвету. К сентябрю у Оксаны вязали пятеро.
Началось это случайно. Соседка попросила взять ее платки на продажу через них двоих, потом еще одна, потом пришли из другого села. Лариса привозила пух, племянница снимала и продавала.
Оксана принимала работу и браковала. И браковала строго, потому что мать учила. Лучше не связать, чем связать плохо.
К зиме их было четырнадцать женщин из трех сел. Они завели тетрадь. Обычную общую тетрадь в клетку, и Оксана расчертила ее сама.
Дата, фамилия, что сдала, вес, качество, сумма, подпись. Валентина Степановна, увидев, засмеялась так, что закашлялась.
— Ну вот, — сказала она, — я тебе говорила, бумага всех переживет.
А в октябре того же года, через два года после того дня на автостанции, Оксана поехала в районный центр и зашла на рынок. Лариса сидела на своем месте.
Перед ней лежали платки, и на каждом была бумажная бирка с именем мастерицы.
— Садись, — сказала она.
Оксана села на ящик, долго молчали, глядя на ряды.
— Лариса, — сказала Оксана наконец. — Я у тебя хочу спросить одну вещь. Два года хочу.
— Спрашивай.
— Ты тогда на автостанции откуда знала?
Лариса не стала делать загадочное лицо. Она разгладила ладонью платок и ответила буднично:
— Про дом? От Гришки. Я тебе сразу сказала, я не врала.
— А про сына? Ты сказала: «Ваш сын не должен туда ехать». Про дом ты сказала потом, вторым, сначала про сына.
Лариса помолчала.
— А вот это я не знаю, — сказала она. — Честно тебе говорю, не знаю. Я тебя увидела с двумя сумками и с ребенком, и мне стало холодно в груди. Со мной так бывает. Бабка моя говорила: это не от ума, это от крови. Я в это верю, ты не верь, мне все равно.
Она усмехнулась.
— Хочешь, объясню по-простому. Я за свою жизнь видела сорок таких женщин на автостанциях, с сумками, с детьми и с лицом, будто их зовут в счастье. Тридцать восемь из них потом приходили ко мне на рынок продавать кольцо. Может, я просто научилась узнавать это лицо? Может, это и есть все гадание?
— А третья? — спросила Оксана. — Ты сказала: «То, что отдашь, вернется чужими руками».
— Ну, так и вернулось, — пожала плечами Лариса. — Моими. Я тебе чужая.
— Ты мне не чужая.
— Теперь нет, — согласилась Лариса. — А тогда была.
Дома у Оксаны в горнице, на той самой стене, которую два года назад сфотографировал риэлтор Вадим, висит теперь рама.
В раме, под стеклом, растянута белая паутинка, которой больше тридцати лет. Звезда по центру, кошачьи лапки, зубчатая кайма и три маленьких ромба в углу, там, где Лидия всегда оставляла свою метку. Рядом на гвозде деревянная гребенка с ручкой, обмотанной изолентой.
А в комоде, в третьем ящике, в жестяной коробке из-под печенья, лежат теперь бумаги. Свидетельство о рождении. Выписка из реестра, где указаны оба собственника: она и сын.
Копия решения суда. Справка из фонда с той строкой про нотариальное обязательство, из-за которой все началось. И еще картонный талончик, на обороте которого печатными буквами написаны логин и пароль от электронной почты, заведенной Оксане женщиной в форменной жилетке в центре государственных услуг на той городской улице.
Павлу скоро десять. Он знает наизусть, сколько ему принадлежит долей в доме. Он говорит об этом спокойно, как о росте или размере обуви.
Одна пятая. Ему нравится, что это записано.
Иногда, когда мать вяжет у окна, он садится рядом, берет мешок и начинает перебирать пух, вынимать остевой волос, репей, сор. Работа скучная, работа нужная. А в феврале, когда придет время чесать коз, они выйдут во двор вдвоем, и Оксана снимет с гвоздя гребенку, и серая будет привязана к столбу и будет косить глазом и дергать ногой.
Из гребенки пойдет облако, которое почти ничего не весит и из которого можно связать все, что угодно, если знать, где начало. А начало всегда помечено одним коротким зубцом.
