В тот вечер она сидела на кухне, а перед ней лежал листок, на котором она писала столбиком: платки, паутинки, сроки, цены. Сколько ни считала, выходило 50 тысяч с небольшим, и то, если не спать.
В дверь постучали в восьмом часу. На пороге стояла Лариса.
— Пустишь?
Она вошла, сняла в сенях сапоги, прошла в кухню и поставила на стол клетчатую сумку.
— Я тебе платок привезла.
Оксана медленно села. Лариса развязала узел, вынула наволочку, а из наволочки — белую паутинку.
Тот самый. Звезда по центру, кошачьи лапки, зубчатая кайма, три ромба в углу.
— Ты сказала: полгода, — произнесла Лариса. — Прошло 13 месяцев. Я его не продавала.
— Почему?
— Потому что я его в руках держала, — сказала Лариса просто. — Я такие видела три раза в жизни. Я не могла его отдать человеку, который положит его в шкаф и забудет.
Оксана коснулась платка кончиками пальцев. Пух был живой, теплый.
— Я не могу выкупить. У меня нет 15 тысяч.
— Я не за деньгами приехала.
— Лариса…
— Слушай.
Та села напротив и положила ладони на стол.
— Я тебе дело предлагаю. Ты вяжешь, я продаю. Но не на рынке в районном центре за бесценок, а как надо, в городе, по цене. У меня племянница в областном центре сидит в интернете целыми днями. Она умеет фотографировать и умеет писать. Мы твои платки будем показывать с твоим именем и с твоей каймой, с коротким зубцом.
— Кто их купит по цене?
— Купят, — сказала Лариса. — Ты просто не знаешь, сколько люди платят за настоящее, потому что тебе всю жизнь давали цену за неправду.
Она подвинула паутинку к Оксане.
— А этот не продается. Этот образец. Это твоя реклама и твоя честь. Пусть висит. Люди посмотрят и поймут, из какого ты рода.
Оксана сидела молча.
— Сколько тебе надо? — спросила Лариса.
— Восемьдесят тысяч, до марта.
Лариса подумала.
— Свяжешь до марта четыре большие и две паутинки.
— Пух кончился. У меня одна коза.
— Пух я тебе дам, — сказала Лариса. — Я его беру по семи селам. Дам в долг, вычтем потом. Ты вязать сможешь?
Оксана посмотрела на свои руки.
— Я смогу, — сказала она.
Эту зиму она потом называла зимой без ночей. Она вставала в пять, топила, собирала Павла, отводила в школу, шла в сарай к Ночке, приходила, садилась к окну и вязала до трех дня. Потом сын, потом уроки, потом ужин, потом снова спицы, до часу, до двух, иногда до половины третьего.
Пух приходил мешками, и каждый мешок надо было перебрать руками. Вынуть остевой волос, репей, сор. Это самая скучная работа на свете, и Оксана делала ее, слушая радио, а иногда Павел садился рядом и перебирал вместе с ней, и получалось вдвое быстрее и вчетверо веселее.
Первую паутинку она закончила 18 декабря. Ларисина племянница приехала, разложила ее на снегу — черный шелковый платок вниз, паутинка сверху — и сняла так, что было видно каждую петлю. Продали за 28 тысяч.
Оксана не поверила. Она заставила пересчитать деньги. Вторую продали за 31 тысячу.
Большие платки уходили по 7–8 тысяч вместо прежних трех с половиной тысяч, за которые она сдавала их 8 лет. К концу февраля на ее счете лежало 94 тысячи. 4 марта Оксана пришла к сотруднику службы исполнения решений и подала заявление о согласии приобрести долю.
При окончательном расчете учли и ее требования. Она внесла остаток, и через месяц из реестра недвижимости пришла новая выписка. В ней — ее имя и имя сына.
Дом в этом селе стал принадлежать двоим. Ей — 4 пятых, сыну — 1 пятая. Уголовного дела не возбудили.
Богдан позвонил ей сам и объяснил, не дожидаясь вопроса.
— Я вам как есть скажу, чтобы вы не думали, что мы отмахнулись, — сказал он. — Деньги из фонда он получил законно, обязательства дал. Умысел на хищение в момент получения средств доказать нечем, а без этого состава не будет. То, что он потом годами не исполнял обязательства и пытался продать дом, это грубейшее нарушение, и оно уже наказано. Он лишился доли, деньги пошли на погашение долгов, и суд он проиграл. Но это гражданская ответственность, не уголовная.
— Я поняла.
— Вы не расстроились?
Оксана подумала.
— Нет, — сказала она. — Мне не надо, чтоб его посадили. Мне надо было, чтоб у сына был дом. Дом есть.
Саша приехал в апреле. Он приехал на автобусе — своей машины у него уже не было — и пришел пешком от остановки, и Оксана увидела его из окна, когда он шел по улице, мимо забора Валентины Степановны.
Он постоял у калитки. Потом повернул вертушку. Поперек.
Оксана вышла на крыльцо и не пустила его дальше двора. Они стояли. Он у калитки, она на крыльце, и между ними была весенняя грязь и 3 метра.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Он посмотрел на дом, на новый шифер над сенями, на две новые козы в загоне за сараем.
Оксана в феврале купила двух пуховых маток, а в марте нашла и выкупила серую. И серая, увидев Павла, тогда кричала так, что сбежались соседи.
— Хорошо тут у тебя, — сказал Саша.
— Да.
— Оксан. — Он потер лицо ладонью. — Я все понял. Правда. Я дурак был.
Она молчала.
— Елена уехала. Мать болеет. У меня ничего нет. Вообще ничего. Я комнату снимаю на одной из городских улиц. 10 метров.
— Я знаю.
— Откуда?
— Павел говорил. Он с тобой созванивается.
Саша сглотнул.
— Можно я вернусь…
