Пряжка звякнула. — Давай по очереди, — сказал он. — Я первый, я аккуратный.
Ольга закричала не от боли, а от ярости. Голос сорвался. Она билась, царапалась, пыталась укусить.
Танк зажал ей рот ладонью, от которой воняло табаком и потом. — Тише, тише, — шептал он. — Люди спят.
Они брали ее по очереди. Сначала Скальпель: быстро, жадно, с садистской ухмылкой. Потом Танк: тяжело, с хрипом, давя весом.
Грек был последним, действовал медленно, смотрел в глаза. — Ты же сама пришла, — шептал он. — Сама дверь открыла.
Теперь молчи. Когда все закончилось, она лежала на шконке. Халат и форма были разорваны, тело в синяках и крови.
Они стояли вокруг, застегивали штаны. Грек присел рядом, взял ее за подбородок. — Мы знаем, где твоя сестра работает.
На «Электроприборе». Смена с восьми до четырех. — Дети в садике напротив.
Если расскажешь, завтра она получит гостинец. Поняла? Ольга молчала, только тяжело дышала через рот.
— Подпишешь рапорт, — сказал он. — Нападение, угроза жизни, самооборона. — Все чисто.
Она не ответила. Грек встал. — Иди, утро скоро.
Танк открыл дверь, ключ повернулся. Ольга поднялась медленно, ноги дрожали. Она вышла в коридор.
Дверь закрылась за спиной. Часы в дежурке показывали 4:18. Она дошла до стола, села.
Руки не дрожали, но внутри что-то треснуло. Тихо, но навсегда. Ольга сидела неподвижно еще семь минут, глядя на сложенный рапорт.
Потом встала. Ноги слушались, хотя в бедрах пульсировала тупая боль. Она подошла к раковине, включила воду.
Холодная струя ударила по запястьям. Ольга плеснула в лицо, потом достала из аптечки маленькую баночку тонального крема. Крем был телесного оттенка, почти прозрачный.
Она всегда держала его для утренних смен после ночных дежурств, когда глаза красные, а кожа серая. Сегодня крем понадобился по-другому. Она нанесла его пальцами, сначала под левым глазом, где уже наливался фиолетовый полукруг.
Потом на шею, где отпечатки пальцев Грека проступали багровыми полосами. И на ключицу, где Танк прижимал слишком сильно. На запястье скрыла следы от ремня.
Движения были точными, привычными, как будто она зашивала чужую рану. Крем ложился ровно. В зеркале лицо стало почти прежним.
Только губа все еще кровоточила, так как она прикусила ее до мяса. Ольга вытерла руки, надела свежую рубашку из запасного комплекта. Форма висела на крючке, запасная всегда была наготове.
Она застегнула все пуговицы, поправила воротник. Посмотрела в зеркало еще раз. Глаза были сухие.
Хорошо. Она села за стол, взяла бланк рапорта. Почерк оставался ровным, буквы прямыми.
«14 декабря 1989 года, в период с 0 часов 45 минут до 4 часов 18 минут, осужденные Савельев Григорий Иванович, Руденко Виктор Петрович и Мирошниченко Олег Васильевич, содержащиеся в камере девять штрафного изолятора, совершили групповое нападение на старшего инспектора по режиму Кравченко Ольгу Степановну». «Цель нападения — завладение табельным оружием и причинение тяжкого вреда здоровью. В условиях непосредственной угрозы жизни и здоровью применено табельное оружие.
Угроза отражена». «Осужденные оттеснены в камеру. Инцидент исчерпан.
Пострадавших среди личного состава нет». Она перечитала текст. Все чисто, ни слова лишнего.
Подпись размашистая, как всегда. Печать, хлопок по бумаге. Готово.
Ольга убрала рапорт в папку исходящей документации и закрыла сейф. Потом достала из ящика пачку сигарет, закурила. Дым горчил, но успокаивал.
Она курила медленно, глядя в стену. В шесть тридцать утра пришёл Лёха, её сменщик. Глаза сонные, куртка расстёгнута.
— Доброе, Ольга Степановна. — Как ночь?
