Она замерла. — По уставу, гражданин начальник, — ответила она ровно. Он медленно повернулся.
Улыбка была едва заметной. — Конечно, гражданин начальник. — Просто имя красивое.
Ольга, как у матери моей было. Она не ответила, просто смотрела. — Вы сегодня особенно строго выглядите, — продолжил он тихо.
— Синяков под глазами нет. Значит, хорошо спите. Ольга положила ладонь на кобуру.
— Еще одно слово не по уставу, и десять суток ШИЗО. Грек поднял ладони. — Молчу.
Только одно скажу, Ольга Степановна. Мы здесь ненадолго, а вы здесь навсегда. — Подумайте об этом.
Она развернулась и вышла. В коридоре встретила Леху, младшего инспектора. — Что там у тебя? — спросил он.
— Ничего, — ответила она. — Все нормально. Но внутри уже что-то сдвинулось.
Не страх, а злость. Холодная, как сталь отцовского ножа, который лежал в ее тумбочке. Вечером она сидела в дежурке, смотрела на часы.
Время — 23:40. За стеной храпел Леха. Ольга достала блокнот, открыла чистую страницу и написала одно слово.
«Грек». Потом ниже: «Танк». И затем: «Скальпель».
Закрыла блокнот, посидела минуту, потом встала, подошла к зеркалу и посмотрела себе в глаза. — Держи лицо, Оля, — сказала она тихо своему отражению. — Еще немного.
Она выключила свет и вышла в коридор. Где-то в глубине отряда скрипнула шконка. Кто-то не спал.
Ольга пошла дальше, не оборачиваясь. Утро 13 декабря началось с короткого звонка в дежурку. Ольга сняла трубку, не отрывая глаз от рапорта, который дописывала.
— Кравченко слушает. Голос майора Колесника был хриплым, будто он не спал всю ночь. — Ольга Степановна, Тамара Ивановна в больнице.
Инфаркт. — Врача нет. До конца недели ты на подхвате в лазарете.
Осмотры, уколы, перевязки — все, что сможешь. Ольга отложила ручку. — Поняла.
Когда начинать? — Уже вчера. Два зэка из четвертого отряда с температурой, один в промке руку обжег.
Иди сейчас. Она встала, надела белый халат поверх формы. Короткий, до колен, взяла аптечку и вышла.
В лазарете пахло йодом и старыми бинтами. Два младших инспектора уже ждали. — Гражданин начальник, вот эти трое, — сказал Леха, показывая на нары.
— Температура, кашель. — И Руденко из девятой камеры руку порезал, говорит, случайно. Ольга подошла к Танку.
Тот сидел на краю нар, левая ладонь замотана грязной тряпкой, кровь проступила. — Рука, — коротко сказала она. Танк протянул ладонь, Ольга размотала тряпку.
Ровный порез, сантиметров пять, неглубокий, но аккуратный, будто ножом, а не стеклом. — Как порезался? — Стекло в полу, гражданин начальник.
Убирал, наступил. Она промыла рану, наложила швы. Четыре аккуратных стежка.
Танк не морщился. — Больно?
