Волков схватил дежурного за грудки, кричал, требовал, угрожал, но дежурный только разводил руками и бормотал про старую технику и перебои с электричеством. Волков выпустил его и побежал в свой кабинет. Тот самый кабинет, где ночью он курил, смеялся и чувствовал себя хозяином мира.
Теперь он метался по этому кабинету, как крыса, запертая в коробке, и пытался дозвониться до Пешкова, до единственного человека, который, как ему казалось, мог его защитить. Пешков не брал трубку. Он уже знал.
Мой человек в прокуратуре сообщил мне, что Пешков с утра был бледен и нервен, дважды выходил из кабинета и разговаривал по личному телефону с кем-то из вышестоящих, а потом вернулся, закрылся в кабинете и велел секретарше никого не пускать. Крыса чувствовала опасность и пыталась оценить, можно ли еще спастись. Пешков был умнее Волкова.
Он понимал, что молодой лейтенант стал токсичным активом, от которого нужно избавиться как можно быстрее, пока он не потянул за собой всех остальных. В пять часов вечера события ускорились. Управление внутренней безопасности прислало в городской отдел группу проверки.
Четверо офицеров в штатском вошли в здание и потребовали доступ к документации, журналам задержания и кабинетам оперативного состава. Волков увидел их из окна второго этажа, и у него подкосились ноги. Он не стал дожидаться, пока они поднимутся, а выбежал через черный ход, сел в машину и уехал.
Игорь, который к тому времени тоже приехал в отдел, попытался сделать то же самое, но мои люди перекрыли ему выезд с парковки. Ничего грубого, просто два внедорожника, которые случайно заблокировали проезд. Игорь бросил машину и побежал пешком.
Он пробежал два квартала, прежде чем его остановили. Не мои люди. Его остановили сотрудники управления внутренней безопасности, которых полковник предусмотрительно направил перекрывать периметр.
Игоря задержали, посадили в машину и увезли. Одной фигурой стало меньше. Максим не бежал.
Он сидел в кабинете и ждал. Когда офицеры вошли, он встал, положил табельное оружие на стол и сказал, что готов дать показания добровольно. Он оказался не просто осторожным, он оказался трусом.
А трусость в данном случае была формой выживания. Он рассчитывал, что сотрудничество со следствием смягчит его участь. Возможно, так и будет, но это уже не моя забота.
Моя забота — это Волков. Волков бежал. Он мчался через город на своем черном седане, и мои люди ехали за ним, не догоняя, не прижимая.
Просто ехали, как тень, от которой нельзя оторваться. Волков не ехал домой. Он понимал, что дома его будут ждать.
Он не ехал к друзьям, потому что у таких людей нет друзей. Он ехал к единственному человеку, который, как ему казалось, мог его спасти. Он ехал к Пешкову.
И это было именно то, чего я ждал. Потому что Пешков жил в загородном особняке за городом, а дорога к этому особняку проходила через промзону, где нет камер, нет свидетелей и нет ничего, кроме бетона, ржавого железа и тишины. Но я не дал команду перехватывать его в промзоне.
Пусть доедет. Пусть войдет в особняк Пешкова. Пусть они оба окажутся в одном месте.
Потому что финал этой истории я написал еще ночью. И в этом финале все актеры должны быть на сцене одновременно. Волков добрался до особняка Пешкова к 7 вечера.
Солнце уже садилось, и небо над промзоной было окрашено в грязный багровый цвет, как будто кто-то размазал кровь по стеклу. Мои люди доложили, что Волков бросил машину у ворот, не заглушив двигатель, выскочил и начал давить на кнопку домофона так, будто от этого зависела его жизнь. В общем-то, так оно и было.
Просто он пока не понимал, что жизнь, которую он знал, закончилась прошлой ночью, когда он выпустил сигаретный дым в лицо не тому человеку. Пешков впустил его не сразу. Прошло минут пять, прежде чем ворота открылись, и Волков почти вбежал на территорию.
Особняк у Пешкова был под стать хозяину. С фасада солидный, респектабельный, с колоннами и кованой оградой. А если присмотреться, видно, что штукатурка трескается, водосточные трубы ржавые, и весь этот лоск держится на честном слове, как и сам Пешков.
Жорины люди заняли позиции вокруг участка. Двое у ворот, двое с тыльной стороны забора, один на крыше заброшенного цеха напротив, откуда просматривался весь двор и окна первого этажа. Я сидел в машине в двухстах метрах от особняка и слушал происходящее через направленный микрофон, который мои ребята установили на окно кабинета Пешкова еще днем, пока хозяин был на работе…
