Первые десять минут Волков кричал. Он кричал так, что микрофон захлебывался и хрипел. Он требовал, чтобы Пешков его спрятал, вывез из города, дал денег, обеспечил документы.
Он говорил, что за ним следят, что Денис похитили, что Игорь и Максим, скорее всего, уже задержаны и что ему конец, если Пешков не сделает что-нибудь прямо сейчас. Пешков молчал. Я слышал, как звякнуло стекло о стекло, значит, он наливал себе выпить, и представил себе эту картину.
Пожилой прокурор в дорогом халате с бокалом коньяка, который слушает истерику молодого шакала и просчитывает в голове варианты собственного спасения. Когда Волков выдохся и замолчал, Пешков заговорил. Голос у него был тихий, усталый и абсолютно лишенный эмоций.
Он сказал Волкову, что тот совершил самую идиотскую ошибку, какую только можно совершить в этом городе. Он сказал, что есть список людей, которых нельзя трогать ни при каких обстоятельствах. И что дочь Ферзя стоит в этом списке на первой строчке, подчеркнутая красным.
Он сказал, что предупреждал Сычева, который должен был предупредить Волкова. Но, видимо, предупреждение не дошло или Волков был слишком пьян от собственной безнаказанности, чтобы услышать. Пешков говорил все это не с гневом, а с холодным презрением человека, который понимает, что его подвел инструмент, и теперь этот инструмент нужно выбросить, пока он не порезал хозяину руки.
Волков спросил дрожащим голосом, что ему делать. Пешков ответил не сразу. Он сделал паузу, и в этой паузе я услышал, как он отпил из бокала, поставил его на стол и откинулся в кресле.
Потом он сказал фразу, которая определила все дальнейшее. Единственное, что ты можешь сделать, это сесть, написать чистосердечное, сдать явки, пароли, взять на себя все и уехать на зону. На зоне тебя не достанут, там государство, там стены и охрана, а здесь тебя найдут.
И я не смогу тебе помочь, потому что помогать тебе означает подставлять себя, а себя я подставлять не намерен. Я слушал это и усмехался в темноте машины. Пешков считал себя умным.
Он считал, что сдав Волкова, он отрежет гнилую ветку и сохранит дерево. Он не знал, что я планирую выкорчевать дерево целиком, вместе с корнями, и что его имя уже лежит в папке, которую полковник управления внутренней безопасности получит в нужный момент. Но пока Пешков был мне полезен именно в этом качестве, как человек, который убедит Волкова сдаться.
Потому что мне нужно было, чтобы Волков оказался в системе, прошел через суд и получил реальный срок. Мне нужен был приговор, официальный, законный, напечатанный на бумаге с гербовой печатью, потому что то, что я готовил для Волкова, работало только внутри системы. Волков сопротивлялся еще минут двадцать.
Он метался по кабинету Пешкова, как зверь в клетке, и перебирал варианты один безнадежнее другого. Сбежать из города. Пешков сказал, что Ферзь контролирует каждый выезд, и что без его ведома из города не выйдет даже кошка.
Уехать за границу. Пешков рассмеялся и спросил, на какие деньги и с каким паспортом. Спрятаться у родственников.
Пешков сказал, что люди Ферзя найдут его где угодно, хоть на дне океана, и что прятаться от коронованного вора — это все равно, что прятаться от воздуха. Каждый отвергнутый вариант бил Волкова по голове, как молоток, и с каждым ударом его голос становился все тише, все жалче, и в какой-то момент я услышал звук, которого ждал весь вечер. Волков заплакал…
