В этом городе меня знает каждый, кто хоть раз соприкасался с теневой стороной жизни, а дежурный с тридцатилетним стажем соприкасался с ней каждый божий день. Я сказал ему, что приехал за дочерью, которую привезли в отдел около часа назад. Он замялся, начал что-то бормотать про процессуальные действия и необходимость подождать, но я видел по его глазам, что он не столько выполняет инструкции, сколько боится тех, кто сейчас наверху.
Он боялся молодых. И это меня насторожило, потому что когда старый мент боится молодого, значит, молодой творит такое, отчего даже видавший виды служака предпочитает отвернуться и не вмешиваться. Я поднялся на второй этаж сам, не спрашивая разрешения.
Дежурный не стал меня останавливать. В коридоре пахло сыростью, сигаретным дымом и дешевым растворимым кофе. Двери кабинетов были закрыты, но из одного в самом конце коридора доносились голоса и музыка.
Кто-то включил колонку, и из нее играл модный рэп, который так любит нынешняя молодежь. Я толкнул дверь и вошел. То, что я увидел, выжгло мне сетчатку навсегда.
Этот образ стоит перед моими глазами до сих пор, и я знаю, что он останется со мной до последнего вздоха. Алина сидела в углу кабинета на полу, прижавшись спиной к стене. Ее блузка была разорвана, волосы растрепаны, тушь размазана по щекам черными полосами.
Она прижимала колени к груди и тряслась мелкой дрожью, как раненый зверек, который забился в угол и ждет, когда его добьют. Глаза у нее были пустые, и когда она увидела меня, в них не появилось облегчение, в них появился стыд. И этот стыд в глазах моей дочери был страшнее всего, что я видел за сорок семь лет жизни.
В кабинете находились четверо. Три парня в полицейской форме, которым на вид было не больше двадцати пяти, и один постарше, лет тридцати, который сидел за столом, закинув ноги на крышку, и курил, стряхивая пепел прямо на пол. Это и был лейтенант Волков, хотя тогда я еще не знал его фамилии.
Один из молодых держал в руке телефон, и по тому, как он его держал, направив камеру в сторону Алины, я понял все. Они снимали. Они снимали мою дочь на видео, и это видео было их страховкой.
Их инструментом. Их способом превратить мою девочку в вещь, которой можно пользоваться снова и снова. Волков посмотрел на меня без малейшего страха.
В его глазах я увидел то, что видел сотни раз в глазах мелких шакалов, которые случайно получили власть. Абсолютную, ничем не обоснованную уверенность в собственной неприкосновенности. Он затянулся сигаретой, выпустил дым мне в лицо и заговорил.
Он сказал, что моя дочка попалась с наркотиками, что ей светит срок, но что он, добрый человек, готов все уладить. За определенную плату. И плата будет не деньгами.
Потом он сказал ту самую фразу про колени, и его подчиненные заржали, как жеребцы, и тот, что с телефоном, повернул камеру на меня, чтобы снять мое унижение. Я стоял и молчал. Смотрел на Волкова, потом на парня с телефоном, потом на Алину.
Мой мозг работал как компьютер, просчитывая варианты. Если я сейчас сломаю Волкову шею, а я мог бы это сделать за две секунды, видео останется. Оно в телефоне, оно, возможно, уже в облаке, оно, возможно, уже отправлено кому-то третьему как страховка.
Если видео утечет в сеть, карьера Алины закончится. Ее лицо, ее имя, все, ради чего она работала последние три года, превратится в пепел. И никакая месть, никакая кровь не склеит это обратно.
Поэтому я сделал то, что было труднее всего в моей жизни. Труднее, чем первая ходка, труднее, чем коронация, труднее, чем похороны жены. Я развернулся и вышел….
