Приговор огласили в четверг в четынадцать часов тридцать минут. Я не присутствовал в зале суда. Мне не нужно было там быть, потому что я знал вердикт до того, как судья открыл рот.
Девять лет колонии общего режима. Не специального содержания для бывших сотрудников, не облегченного режима для сотрудничавших со следствием, а общего режима, где сидят обычные заключенные, воры, убийцы, мошенники и люди, которые живут по своим законам, по законам, в которых бывший мент, насильник и беспредельщик стоит ниже, чем грязь под ногами. Денис получил семь лет, Игорь – шесть.
Максим, благодаря сотрудничеству, получил четыре года условно и был отпущен из зала суда. Он вышел на свободу, и жорины люди проследили, как он в тот же вечер сел в поезд и уехал из города навсегда. Сычев получил три года за пособничество.
Пешкова суд не коснулся. Его имя ни разу не прозвучало в материалах дела. Он сидел в своем кабинете и думал, что спасся.
Он ошибался, но его время еще не пришло. У каждой фигуры на доске свой момент, и Пешков был эндшпилем, который я разыграю позже, когда пыль уляжется и внимание публики переключится на другие скандалы. После оглашения приговора Волкова вывели из зала суда в наручниках.
Жорин человек, который сидел на последнем ряду, сделал фотографию. Волков на ней выглядел так, будто постарел на двадцать лет за три месяца. Ввалившиеся щеки, потухшие глаза, сгорбленная спина.
Это был уже не тот наглый лейтенант, который закидывал ноги на стол и выпускал дым в лицо людям, которых считал ниже себя. Это был сломанный, раздавленный человек, который ехал навстречу своему аду и еще не знал, насколько этот ад будет горячим. Этапирование заняло две недели.
Волкова везли через три пересыльные тюрьмы, и на каждой из них его встречали люди, которые знали, кто он, что он сделал и кто его ждет в конечной точке маршрута. Его не трогали. Ему даже давали чай и сигареты, но смотрели на него так, как смотрят на покойника, который еще не лег в гроб.
И от этих взглядов Волков, по рассказам конвоиров, перестал есть и спать. Он прибыл в колонию в пятницу вечером. Колония называлась ИК №7, и в определенных кругах она была известна как «Семерка», место с жесткими порядками и строгой воровской иерархией.
Смотрящим на «Семерке» был человек по кличке Бурый, которого я знал лично 25 лет и с которым прошел свою вторую ходку в одном бараке. Бурый получил от меня маляву за неделю до этапирования Волкова. В маляве было коротко: встреть, объясни, пусть живет долго.
Волкова определили в отряд и поселили в барак. Первые сутки его не трогали. Он лежал на шконке и смотрел в потолок, и, наверное, в эти часы он впервые в жизни начал по-настоящему думать о том, что сделал.
Или не думал, а просто боялся, потому что страх иногда вытесняет все остальные мысли и заполняет голову целиком, не оставляя места ни для раскаяния, ни для надежды. На вторые сутки за ним пришли. Двое заключенных, спокойных и молчаливых, подошли к его шконке и сказали, что смотрящий хочет поговорить…
