В эти же недели Соломия дала официальные показания. Для нее это оказалось не менее мучительным, чем стоять у вскрытой могилы. Тридцать лет ее правда существовала только внутри нее, в ночных кошмарах, в молчании, в страхе. Теперь каждое слово должно было лечь на бумагу, стать частью дела, выдержать проверку, чужие вопросы, сомнения, возможные обвинения.
Перед входом в кабинет она остановилась и долго смотрела на дверь. Я видел, как она борется с желанием развернуться и уйти. За этой дверью ее ждали не враги, но сама процедура казалась ей страшной: назвать вслух то, что столько лет было запретным, означало окончательно разрушить укрытие. Я взял ее за руку. Она сжала мои пальцы и вошла.
Мы приехали к Тарасу Игнатьевичу рано утром. Соломия была очень бледна, но собрана. Села напротив, положила руки на колени и начала рассказывать. О детстве, о дороге через парк, о голосах за деревьями, о Клименте Воронюке, о Веронике, о бегстве, о подмене вещей, о чужих документах, о жизни под именем Миланы. Помощник следователя печатал, клавиши сухо стучали в тишине.
Иногда Тарас Игнатьевич останавливал ее уточняющими вопросами. Где именно она стояла? С какой стороны бежала? Какие вещи сняла? Когда впервые узнала имя Вероники? Соломия отвечала. Несколько раз голос у нее срывался, и она замолкала, глядя в одну точку. Я подходил, подавал воду, клал руку ей на плечо. Она благодарно касалась моих пальцев и продолжала.
— Мне страшно было не только за себя, — сказала она под конец. — Сначала — за мать. Потом — за мужа. Я понимала, что молчание делает меня виноватой перед Вероникой, но страх был сильнее. Теперь я больше не могу молчать.
Когда протокол был готов, ей дали страницы для подписи. Она долго смотрела на строку, где было напечатано ее настоящее имя: Соломия Андреевна Руденко. Потом взяла ручку. Рука дрожала, но подпись легла ровно. Страница за страницей она словно возвращала себе право существовать.
Выйдя из кабинета, она остановилась в коридоре и прислонилась к стене.
— Все, — сказала она тихо. — Теперь я хотя бы перестала лгать.
Результаты экспертизы пришли через несколько недель. Тарас Игнатьевич позвонил сам. Голос у него был глухой, напряженный.
— Приезжайте. Оба.
Мы добрались до него так быстро, как могли. Он сидел за столом, перед ним лежали несколько листов. Старый следователь, привыкший к самым тяжелым делам, волновался так, что пальцы его чуть подрагивали.
В кабинете пахло бумагой, крепким чаем и табачным дымом, въевшимся в мебель за долгие годы. На подоконнике стоял давно не политый цветок, за окном серело небо. Все было обычным, почти бедным, и от этого особенно странным казалось, что сейчас в этой комнате решится судьба людей, которые тридцать лет жили в темноте. Соломия села рядом со мной. Я услышал, как она шепотом произнесла имя Вероники.
— Останки из могилы Соломии Руденко ей не принадлежат, — сказал он. — Сравнили с образцами, предоставленными родителями Вероники Дорошенко. Родство подтверждено. В той могиле все эти годы лежала Вероника.
Соломия закрыла лицо ладонями. Я услышал, как она выдохнула — не облегченно, нет, этот выдох был похож на плач без звука. Тарас Игнатьевич положил ладонь на документы.
Я смотрел на эти листы и почти не понимал напечатанных строк. Слова расплывались, потому что за ними стояла земля, дождь, старая плита, мать Вероники, Соломия у кухонного стола, Ярема Павлович с жестяной коробкой. Несколько страниц сделали то, чего не могли сделать годы раскаяния и страха: они отделили живую от мертвой, вернули каждой свое место и заставили прошлое заговорить официальным языком.
— Теперь это не воспоминания, не догадки и не страхи. Это доказанный факт. И остановить дело будет уже гораздо труднее…
