Дома Соломия все поняла по моему лицу. Я хотел скрыть случившееся, но она лишь посмотрела на меня и тихо спросила:
— Это он?
Я кивнул. В ту ночь мы сидели на кухне до рассвета, держась за руки. Она не стала уговаривать меня бросить дело. Я видел: ей хотелось, но она сдержалась. Между нами уже появилась общая решимость, горькая и упрямая. Мы оба знали: если теперь отступить, Воронюк победит не только нас. Он снова похоронит Веронику без имени, Соломию — без права на себя, а всех остальных — в прежнем страхе.
Но я не стану изображать себя бесстрашным. Были дни, когда во мне поднималась темная мысль. Видя, как Соломия худеет, как под глазами у нее ложатся тени, как она вздрагивает от каждого звука, я думал: а что, если покончить с ним самому? Человек, который убил, сломал столько судеб и тридцать лет жил, принимая уважение, разве заслуживает суда? Мысль эта была страшной именно потому, что казалась простой.
Я стыдился этих мыслей, но они приходили. Вечерами, когда Соломия засыпала наконец тяжелым беспокойным сном, я сидел на кухне и представлял себе разные варианты, от которых потом становилось мерзко. Ненависть умеет говорить убедительно. Она шепчет, что справедливость слишком медленна, что закон слишком слаб, что зло понимает только силу. И каждый раз мне приходилось заново выбирать, кем я хочу остаться рядом с женщиной, которую люблю.
Но каждый раз, доходя до конца, я отступал. Если я убью его в темном переулке, правда снова останется безымянной. Для мира он будет уважаемым человеком, погибшим неизвестно от чьей руки. Вероника не получит имени. Соломия не получит свободы. Старики Дорошенко не узнают, где лежит их дочь. Нет, он должен пасть открыто. Не от моей ярости, а от закона. Чтобы зло назвали злом вслух.
Тарас Игнатьевич рассуждал так же. Он сразу сказал: прямых доказательств старой ночи почти нет. Записи учителя важны, показания Соломии важны, но против Воронюка, с его деньгами и адвокатами, нужны факты, которые нельзя назвать фантазией, местью или ошибкой памяти.
— Главный факт — могила, — сказал он. — Если там лежит не Соломия Руденко, а Вероника Дорошенко, все меняется. Значит, было ложное опознание. Значит, исчезновение Вероники связано с тем делом. Значит, прежнее закрытие надо пересматривать.
Добиться вскрытия захоронения оказалось трудно. Прошло тридцать лет, дело было закрыто, документы неполные, сопротивление сильное. Тарас Игнатьевич писал ходатайства, связывал два дела, доказывал необходимость экспертизы, находил прокурора, не готового закрыть глаза. Нам отказывали, затягивали, возвращали бумаги с формальными замечаниями. За каждым отказом чувствовалась тень Воронюка.
Каждый такой отказ приносил домой новую тяжесть. Соломия читала бумаги, ничего не понимая в канцелярских формулировках, но безошибочно улавливая главное: нас снова попытались остановить. Она молча складывала листы, ставила чай, садилась напротив и спрашивала только одно: «Есть еще шанс?» Я отвечал: «Есть». Иногда сам не был уверен, но видел, что это слово удерживает ее на поверхности.
Но старый следователь не отступал. И однажды он позвонил коротко:
— Получили разрешение. Захоронение вскроют. Теперь держитесь…
