Мы оба понимали: узнать правду — только начало. Она уже вошла в наш дом, села с нами за один стол и требовала решения. Климент Воронюк, человек из той ночи, за тридцать лет не исчез, не спился, не наказал себя раскаянием. Напротив, он поднялся высоко. Был известным, влиятельным, богатым дельцом, человеком, чье имя открывало двери и закрывало рты.
Я осторожно стал наводить справки. Все, что узнавал, делало его фигуру еще мрачнее. В юности за ним тянулись слухи: жестокость, драки, девушки, которых он обижал, истории, которые быстро заминались. Потом семейные средства и связи превратились в собственную силу. Он скупал предприятия, распоряжался землями, устранял конкурентов так, что никто не мог доказать злого умысла. В обществе его уважали, перед ним заискивали, его боялись. За благополучным лицом прятался человек, который однажды уже перешагнул через чужую жизнь и остался безнаказанным.
Особенно страшным было то, что многие говорили о нем с восхищением. «Умный», «сильный», «хозяин», «умеет держать слово» — за этими словами прятался тот самый страх, который люди давно научились выдавать за уважение. Я видел, как человеческая память умеет приспосабливаться: если зло достаточно богато, если оно помогает одним и ломает других молча, город постепенно перестает называть его злом. Соломия это знала давно. Я только начинал понимать.
— Теперь ты понимаешь, почему я молчала? — спросила Соломия. — Если он узнает, что свидетельница жива, он не остановится. Для него я не человек. Я ошибка, которую надо исправить. И ты рядом со мной тоже станешь помехой.
Но после всего услышанного я уже не мог жить так, будто ничего не произошло.
— Мы не будем мстить, — сказал я ей однажды утром, когда бессонная ночь окончательно сменилась бледным рассветом. — Месть нас уничтожит. Он сильнее, если играть по его правилам. Но есть закон. Есть могила, где лежит не тот человек. Есть родители Вероники, которые тридцать лет ждут. Есть ты, живая, но по бумагам мертвая. Мы должны вытащить это на свет.
Соломия испугалась так, что я почувствовал, как ее пальцы похолодели в моих руках.
— Ты не знаешь, с кем хочешь бороться.
— Знаю достаточно, чтобы понимать: в одиночку нельзя. Нам нужен тот, кто умеет действовать законно.
И я вспомнил Яремы Павловича. Старик говорил, что кое-что сохранил. В тот же день мы поехали к нему вместе. Когда он открыл дверь и увидел Соломию, лицо его снова стало белым, но на этот раз в страхе было место чуду.
— Здравствуйте, Ярема Павлович, — сказала она едва слышно. — Это я. Соломия.
Старик заплакал. Не сдержанно, не стесняясь, как плачут люди, которым уже нечего прятать. Он протягивал к ней дрожащие руки и не решался коснуться, будто боялся, что видение рассыплется. Потом все же взял ее ладони в свои и только повторял: «Живая, девочка моя… живая…»
В этом шепоте, дрожащем и неверящем, оживало все, что он считал похороненным…
