Бездомная мать унаследовала дедову хижину, но та стояла запечатанной с 1948 года

В девять вечера они были на автовокзале. Автобус в райцентр Сребролесского района отправлялся в 10:00. Ночной рейс обходился дешевле, да и добирался быстрее. Ожидая посадки, Артем прижимался к матери. Но когда открылись двери, первым взобрался по ступеням — выбирать места возле окна.

— Смотри, мам! Уезжаем! — он показывал в темноту за стеклом.

Городские огни уменьшались, пока не пропали. На выбоинах автобус трясло, скрипела подвеска. Солярка, запах чужого пота. Около десяти пассажиров дремали, завернувшись в куртки. Иногда водитель включал радио, но мотор ревел так, что музыки почти не было слышно.

Артем уснул на мамином плече, тихо посапывая. Оксане сон не шёл. Она смотрела в расплывчатую темноту за грязным стеклом и думала: а если дом развалился? Если крыша рухнула? Они доберутся туда — и выяснится, что продали последнее напрасно.

Серая мгла понемногу уступила бледному свету, потом за окном проступили краски. Вдоль дороги тянулись Сребролесские хребты — молчаливые, суровые. Невысокие, пологие, в лесах, но всё-таки горы. Деревни встречались редко: по нескольку домов, коровы возле дороги, дым над трубами. Здесь зима была крепче городской. Лес укрывало снегом; через щели автобуса проникал воздух, обжигавший лёгкие.

В райцентре остановились возле единственной гостиницы. Половина пассажиров вышла. Оксана разбудила сына и поднялась.

— Приехали, зайчик. Теперь пересадка.

Рядом с рынком, на углу, ждала маршрутка до Вербовья. Старая, с проволокой на месте одного зеркала. У распахнутой двери курил небритый водитель лет пятидесяти.

— В Вербовье едете? Когда отправление? — спросила Оксана.

— В одиннадцать. Час ещё ждать, — буркнул он, стряхнув пепел.

Ждали на скамейке у остановки. Оксана купила в ларьке печенье, Артем его жевал. К 11:00 подошли ещё трое: две пожилые женщины с сумками и мужчина с канистрой. Маршрутка тронулась.

— В Вербовье куда вам? — поинтересовался водитель.

— К хижине Бондарей.

Он прищурился, глядя на неё в зеркало.

— К хижине Бондаря? Там же лет тридцать никого. Раиса уехала, дом стоит брошенный. Вам-то зачем туда?

— Я его правнучка, — коротко ответила Оксана. — Дом мне в наследство достался.

Водитель свистнул сквозь зубы. Расспросы на этом закончились.

В Вербовье дорога упёрлась в низенький магазин с выгоревшей вывеской; дальше оставались просёлки. Маршрутка развернулась и уехала. Они стояли на пустой улице среди домов, которых было не больше двадцати. У половины окна закрывали доски.

Артем прижался к матери, оглядываясь. После города тишина была такой, что каждый звук слышался отдельно: далёкий собачий лай, ветер в голых ветвях, карканье. Возле магазина на лавке сидели трое стариков — двое мужчин и женщина.

— Извините, как нам к хижине Бондарей пройти? — обратилась к ним Оксана.

Все трое разом повернули головы, словно заводные куклы.

— Внучка Бондаря, — первой заговорила женщина, скорее удивлённо, чем радостно. — А я и не знала, что у Раисы родные остались.

— Раиса Фёдоровна в 1995 году уехала, — сказал худой старик в выцветшей кепке. — С тех пор хижина пустая. Не ходит туда никто.

— Нехорошее место, — мрачно подхватил другой. — Павел Бондарь там в 1948 году плохо кончил. Проклятое, говорят.

Оксана поправила на плече лямку рюкзака.

— Вы мне дорогу покажите, пожалуйста, — устало попросила она.

Худой старик махнул в сторону леса.

— За огородами тропка. По ней вверх, к поляне. Час идти, а то и побольше. Гляди, не заблудись.

Снег доходил до колен, но узкая тропа ещё угадывалась: недавно здесь кто-то прошёл, возможно, охотники. Оксана и Артем поднимались всё выше. Под снегом ноги задевали корни, по лицам били ветки; мальчик тяжело дышал, стараясь поспеть за матерью. Она забрала у него рюкзак и повесила себе на грудь, оставив свой за спиной. Теперь каждый шаг давался ей труднее, зато сыну стало легче.

— Мам, нам ещё долго идти? — выговорил Артем, запыхавшись, через полчаса.

— Уже скоро, зайчик, — солгала Оксана.