Мастер повертел работу, рассмотрел через лупу.
— Рука Савчука. Его, безошибочно. Подписал бы и не глядя.
На кухне у Марины, на Садовой, Зоя приняла портрет без слёз. Долго держала на ладони, поцеловала, надела на тонкой цепочке рядом с манистами. Затем достала из кошелька аккуратно расправленные купюры. Марина подвинула их обратно.
— Не возьму денег.
— Возьмёшь.
— Нет. У вас было горе. С горя не берут. И долга никакого нет.
Сердитый взгляд Зои сменился коротким хрипловатым смехом — впервые за всё время.
— Кровь Савчука. Упрямая.
Убрав купюры, она принялась перебирать манисты. Выбрала небольшую старинную монетку, стёртую до блеска, долго отгибала ногтем проволочное колечко. Освободив монету, вложила её в кулачок Лиде, сидевшей у матери на коленях.
— Не плата это. Ей дарю, на счастье, на дорогу. Вырастет, соберётся замуж — пусть наденет. И пусть возле неё всегда найдётся человек, который вовремя возьмёт за руку.
Лида стиснула подарок и сразу потащила ко рту. Марина едва успела перехватить её руку.
Весной, когда дочери исполнилось полтора года, Марина вернулась на фабрику мастером живописного цеха, на полставки. Евгений Фёдорович наконец вышел на пенсию, освободив ей место, и наведывался теперь лишь по субботам. Частных заказов хватало настолько, что некоторые приходилось отклонять. Купленную в рассрочку небольшую муфельную печь Марина поставила у окна, в дедовом углу, на месте его прежней печи.
К концу лета очистилась кредитная история. Последняя микрофинансовая контора, чьё название Марина так и не научилась произносить, уведомила коротким письмом: долг списан, мошенничество установлено. Она распечатала уведомление, прочла Валентине Онищенко и вложила между страницами зелёной тетради.
Развелись тихо. Денис не пришёл, прислал согласие письменно. На Лидину карту в разные дни поступали небольшие алименты: он работал грузчиком на складе в Реченске, платил также на Артёма и возмещал ущерб банку. Марина суммы не проверяла. Всё переводила на отдельный счёт для дочериного будущего, а по праздникам добавляла немного от собственных заказов.
В августе, ровно через два года после той встречи у роддома, для большого заказа понадобились эмали. Марина взяла Лиду с собой в Берёзовск. После магазина можно было сесть на автобус до вокзала, но она выбрала другой — тот, чей маршрут проходил мимо роддома. Объяснить себе, зачем туда едет, Марина не могла. На нужной остановке она вышла вместе с дочкой. Они пошли по той самой дорожке, по которой Марина шла два года назад. Теперь она двигалась медленно, держа Лиду за руку.
Жара вытягивала из асфальта запах гудрона. У перил снова цвели розовые цветы в кадках, над стеклянным входом горели синие буквы. На крыльцо вышли молодые родители с бабушками, кто-то снимал камерой; покачивались белые и розовые шары. Отец неловко держал конверт обеими руками, будто боялся расплескать чашу, наполненную до краёв. Вокруг смеялись.
Марина остановилась возле цветов. Чуть дальше, на каменном краю клумбы, сидела беременная девушка, положив сумку на колени. Тяжело дыша, она обмахивалась сложенной обменной картой. На белом лице выделялись серые губы. Попыталась встать, ухватилась за перило и пошатнулась.
Марина подошла, обхватила её руку выше запястья. Почему — сама не знала.
— Останьтесь сидеть. Побудьте со мной три минуты, не поднимайтесь пока. Наверное, давление. Я сейчас кого-нибудь позову.
С растерянной благодарностью девушка посмотрела на неё и снова села. Лида внимательно рассматривала чужой живот. Подумав, разжала кулачок и протянула то, что держала всю дорогу: маленькую потёртую монету на шнурке. Мама разрешала надевать её в особые дни.
— Насясти, — сказала она.
В вырезе светлого Марининого платья поблёскивал медальон. Молодая бабушка Лидия в голубой косынке смотрела с эмали на роддом, шары, правнучку и незнакомую беременную девушку. Улыбалась той улыбкой, какая остаётся у людей, однажды написанных любящей рукой.
