Снимок осторожно лёг на клеёнку.
— Надежда твоя рассказала, что ты портреты для людей пишешь. Она у нас творог на рынке покупает. Напишешь его для меня?
— Конечно, напишу.
— За деньги, — Зоя подняла ладонь, предупреждая возражение. — Знаю, что сказать хочешь. Всё равно заплачу. Ты сперва послушай.
Она помолчала, не отрываясь от фотографии.
— Был уже у меня портрет мужа на эмали. Когда его не стало, я едва ума не лишилась. Мне тогда было немного за 20, а Остаповой матери — три года. Фотографий у нас почти не было. Эта — одна из тех, что были. И я всё боялась: забуду его лицо. Мне сказали, в Сосновске мастер есть, на финифти людей пишет как живых. Взяла я карточку и поехала к нему. Денег совсем не было: гадала на вокзале, платками торговала. Всё-таки нашла мастера. Жил он где-то в центре, неподалёку от старой крепости. Высокий такой, уже седой. Лупа на лбу, а на руках ожоги.
Марина затаила дыхание.
— Он сначала карточку разглядел, потом меня. Я ему: «У меня мало денег. Назови цену, остальное отработаю». А он: «Ничего не нужно. Через две недели приходи». Прихожу — отдаёт мужа моего в медальоне. Как живой, даже лучше: на снимке глаза не разберёшь, а он написал точь-в-точь, будто знакомы были. Я плачу, деньги предлагаю, он не берёт. Говорит, у тебя горе. С горя не берут.
Зоя умолкла. В манеже пыхтела Лида, стараясь подтянуться за перекладину.
— Портрет сгорел. У нас 15 лет назад дом пожар уничтожил, всё пропало. Детей выносила, за шкатулкой вернуться не успела. Потом нашла в золе: эмаль растрескалась, вместо лица чёрная медь. Так и храню её. А фамилию мастера не спросила. Молодая, глупая, за слезами ничего не понимала.
Марина медленно встала и прошла в комнату. Открыв сервант, достала дедову шкатулку, вернулась к столу. Перед Зоей она положила толстую тетрадь заказов: дерматиновая обложка потёрлась, страницы пожелтели. Листая их, Марина не могла унять дрожь в руках. Крупным дедовым почерком были записаны имена и заказы, возле них — цены и даты, выведенные словами. 35 лет назад. Осень. Наконец нужные строчки оказались перед ней.
Марина повернула раскрытую тетрадь к Зое. Чернила порыжели от времени; запись занимала две немного наклонённые строки: «Из Каменки приехала Зоя, цыганка. По фотографии написал её мужа на овальной эмали в сканной оправе. Плату брать не стал: женщина переживает горе».
Зоя долго читала, потом осторожно погладила буквы, как лицо.
— Его звали Степан Матвеевич Савчук. Мой дед, — сказала Марина.
Зоя подняла глаза от тетради на Марину. В них были слёзы, хотя выражение лица не изменилось. Она плакала без единого звука. За всё время их знакомства Марина ни разу не видела её такой.
— Не знала я. Честное слово, не знала, чья ты внучка. У роддома за руку взяла — только беду твою видела. Потом в электричке повернула ладонь: на пальцах ожоги, беленькие, маленькие. У него такие были. Запомнила, пока он карточку держал, всё на них смотрела. Но решила: показалось. Разве мало людей с огнём работают.
Тетрадь она закрыла и накрыла ладонью.
— Значит, 35 лет долг за мной оставался. А я возвращала и не знала кому.
Марина села напротив. Тут Лида наконец поднялась, держась за перекладину, качнулась и победно закричала. Обе обернулись к манежу.
— Ничего вы не должны, — сказала Марина. — Дед так же сказал бы.
— Сказал бы, а я бы поспорила. Ты пиши, после поговорим.
Весь июнь Марина работала над Радомировым портретом: днём, тонкими слоями, с долгой просушкой. На сгибе карточки потерялись бровь и уголок рта, приходилось угадывать. Она приглашала Остапа, усаживала у окна и просила повернуться, как мужчина на снимке. Смущённый, краснеющий Остап выдерживал неподвижно по полчаса.
— У деда бровь надламывалась вот здесь, — показывала Зоя из-за Марининого плеча. — Словно он вечно чему-то удивляется.
По субботам Марина возила пластинку на фабрику. Теперь Евгений Фёдорович не уходил к чаю: пока шёл обжиг, оставался рядом на табуретке. В последнюю июньскую субботу Марина вынула готовый медальон и дождалась, пока остынет. С эмали смеялся Радомир, с гитарой за плечом; смотрел в сторону, а излом брови придавал лицу удивлённое выражение…
