Александр собирался взять на воспитание одного ребёнка, но на перроне увидел двух девочек

За едой Дарья рассказывала о пшенице, о кошке, о городской школе: та должна была открыться в ноябре. Елена ела и слушала, устроив кружку на коленях.

— Фёдор теперь тоже в семье, в другом городе, — сообщила Ирина. — У них огород, две козы. Женщина год назад лишилась сына, хотела растить другого мальчика. Ему там хорошо.

После ужина Александр вышел с ней на крыльцо. Над голыми полями стояли звёзды. Пшеница была скошена, ночной воздух холодел, скоро ожидались первые заморозки.

— Я сама просила перевести меня туда, — сказала Ирина. — Оттуда ближе.

— Ближе к чему?

— Вы знаете к чему.

Они не двигались. Между ними на досках лежал свет кухонной лампы, а из дома доносилось, как Дарья укладывает Елену. Тоненький голос пожелал спокойной ночи, скрипнул тюфяк, прошуршало одеяло.

— За три года я нашла семьи для ста двенадцати детей, — сказала Ирина. — Видела, как их выбирают. Видела и как потом у семей ничего не получается. Я записывала всё в журнал, закрывала его и уезжала в очередной город. К детям, которых устраиваю, я не привязываюсь.

— Но?..

— Но к вам я всё возвращаюсь.

Александр протянул руку и взял её ладонь. До этой минуты он ни разу не касался Ирины. Озябшая на ночном воздухе, её рука казалась маленькой в его руке. Ирина не высвободила её.

В дверях появилась Елена. Поверх ночной рубашки она прижимала к груди кружку. Посмотрела на стоявших рядом взрослых, на их соединённые руки и подошла. Пальцы девочки сомкнулись на краю Ирининого пальто. Так она держалась за Дарью — не спрашивая, не отпуская.

Ирина взглянула на неё, затем на Александра. За ними лежали тёмные поля, над ними светили звёзды, а рядом стоял низкий дом с освещённым окном.

— Похоже, в другой раз мне понадобится сундук, — сказала Ирина.

— Поставим куда-нибудь. Место есть.

Началось это без признаний и поцелуев, без того, чем обычно отмечают такие минуты в романах. С четвёртой тарелки за столом, где прежде было лишь два места. С детского рисунка семьи, которой ещё не существовало, и жестяной кружки, ловившей на подоконнике утренний свет. С человека, приехавшего за одним ребёнком, вернувшегося с двумя и обнаружившего, что выбирать ему предстоит ещё.

Рисунок не снимали со стены. Кружке осталось место у окна, тарелке — за столом. Ирина Марченко, устроившая сто двенадцать детей в семьи по всему западному краю, прежде всякий раз закрывала журнал и отправлялась дальше. Теперь она вернулась в ноябре и прожила здесь до Рождества. В марте приехала снова — и осталась.

В тот апрельский вторник семеро детей ждали на станционной платформе. Александр мог прокормить одного, а увёз двоих. Женщина, сопровождавшая их в дороге, тоже обрела причину больше не уезжать.

Елена кружку сберегла. День за днём носила с собой, пока не выросла настолько, что могла бы поставить её на полку вместе с прочими. Но и тогда держала отдельно, на светлом подоконнике.

Много лет спустя, когда её спрашивали о помятой жестяной кружке, она брала её обеими руками — так же, как когда-то на станции.