Младший офицер заговорил резко, почти выкрикнул вопрос, глядя Павлу в лицо. Тот покачал головой, показывая, что не понимает. Вопрос повторился громче, с раздражением, но он лишь снова мотнул головой. По интонации было ясно, о чём спрашивают: кто ты такой и почему носишь штабную тайну у сердца? Павло не дал ни слова, ни взгляда, за который можно было зацепиться.
Солдаты схватили его под руки и повели не к грузовику с остальными пленными, где под брезентом уже сидели захваченные бойцы, а в противоположную сторону — к одноэтажному зданию сельского клуба. До войны там устраивали собрания, показывали кино, проводили праздники. Теперь в окнах горел мутный электрический свет, у входа стоял часовой, а на крыльце лежала грязь, занесённая солдатскими сапогами. Клуб стал временным штабом.
Внутри пахло табаком, кожей, потом и застоявшейся капустной кислинкой из подвала. В коридоре двое солдат с автоматами оборвали разговор, когда увидели младшего офицера и пленного. Павла втолкнули в комнату справа. Он зацепился рукой за косяк и не упал только потому, что успел перенести вес на другую ногу.
Комната когда-то была кабинетом председателя местного хозяйства. Сейчас на большом столе лежали карты, блокноты, карандаши, полевой телефон. На стене висела широкая схема фронта с цветными флажками, отмечавшими движение частей. Окно было закрыто ставнями изнутри. Единственная дверь оставалась под присмотром.
Старые следы мирной жизни ещё не исчезли до конца. В углу стоял шкаф с криво закрывающейся дверцей, на стене проступало светлое пятно от снятого портрета, подоконник был исцарапан детскими буквами или ножом скучающего сторожа. Всё это теперь оказалось заслонено чужими картами и сапогами. Павло отметил каждую деталь не из любопытства, а по привычке: предметы иногда становятся укрытием, препятствием, оружием или причиной шума. В комнате не было ничего лишнего, но даже лишнее могло бы пригодиться.
Младший офицер разложил найденную схему на столе, разгладил края ладонями и позвал одного из солдат. Тот кивнул и вышел быстрым шагом. Павла усадили на грубо сколоченный стул у дальней стены. Двое охранников встали по бокам от двери. Они держали автоматы свободно, не направляя стволы прямо на пленного: перед ними был истощённый человек, который едва держался вертикально.
Младший офицер ещё минуту изучал документ, водя пальцем по линиям, потом вышел. Дверь закрылась с тихим скрипом. Павло остался сидеть, опустив голову. Руки лежали на коленях безвольно, плечи были опущены. Внешне он был тем, кого хотели видеть враги: разбитым, голодным, неспособным даже поднять глаза.
Внутри же всё работало быстро и холодно. Он понимал, что карта слишком важна для рядового доклада. Сейчас о ней сообщат старшему начальству, и сюда придёт офицер, который решит дальнейшую судьбу документа и пленного. Допрос неизбежен. Павло повторял в уме легенду, шлифуя её до простоты: рядовой Степан Дорошенко, стрелковый полк, окружение, лес, найденная у погибшего офицера карта. Никаких лишних деталей. Лишнее легче проверить.
Легенда должна была быть не умной, а бедной. Умная история вызывает уважение и подозрение; бедная похожа на правду усталого человека. Он заранее оставлял в ней тёмные места, потому что простой солдат не обязан знать того, что знает штабной офицер. Он разрешал себе путаться в номерах, забывать фамилии, говорить приблизительно. Главное — не переборщить с беспомощностью. Слишком глупый пленный так же опасен для себя, как слишком осведомлённый.
Прошло около десяти минут. Из соседних комнат доносились приглушённые голоса, с улицы — ровный гул генератора. Один из охранников зевнул, второй достал сигарету и закурил прямо в комнате. Дым потянулся к потолку. Павло наблюдал боковым зрением. Дверь — в четырёх шагах. За ней ещё люди. Окно закрыто. На столе — карта. На краю — телефон. Путь наружу выглядел невозможным. Но невозможность часто состояла из деталей, а детали иногда менялись…
Он не собирался бросаться сейчас. Ранний рывок был бы самоубийством, и даже удачный удар по одному охраннику ничего не менял бы: коридор, часовые, двор, гарнизон, открытое пространство до леса. Павло заставлял себя ждать. Ожидание требовало больше силы, чем движение. Надо было сидеть, позволять дыму щипать глаза, позволять боли расползаться по спине и не показывать, что за опущенными веками уже строится карта комнаты…
