Он избегал дорог. Противник держал шоссе, тракты, мосты и перекрёстки, а лес прочёсывал рывками, оставляя между заслонами пустые промежутки. Если идти медленно, не спешить к открытым местам, не поддаваться желанию срезать путь, шанс сохранялся. Первый день Павло двигался через смешанный лес, сверяя направление по солнцу и маленькому компасу, найденному у погибшего бойца. Пил из ручьёв, ел сухари из подсумка, жевал ягоды, когда удавалось найти заросли в тени.
Каждый час пути приходилось покупать вниманием. Он обходил места, где почва была примята свежими следами, замирал, если слышал треск сухой ветки, и никогда не выходил на просвет, не проверив его несколько минут взглядом. Лес не был пустым убежищем. В нём скрывались такие же беглецы, патрули, раненые, испуганные местные, звери, трупы, запахи дыма и недавней стрельбы. Павло шёл так, будто сам становился частью этого леса: медленней, тише, ниже к земле.
К вечеру он вышел на опушку и увидел внизу дорогу. По ней на запад тянулась огромная колонна пленных. Люди в выцветших гимнастёрках шли, почти не поднимая ног. Одни держались за плечи товарищей, другие брели в одиночку, с пустыми лицами. По бокам двигались вражеские конвоиры, мотоциклы, грузовики. Пыль стояла над дорогой тяжёлым облаком, и в этой пыли человеческая колонна казалась бесконечной.
Павло лежал в траве и смотрел, чувствуя, как холодеет затылок. Он мог быть там. Один шумный шаг, одна неудачная встреча с патрулём, один донос — и его бы втолкнули в этот поток, где человек переставал быть человеком, превращаясь в номер для лагеря. Плен означал голод, болезни, унижения, труд до полного истощения. Для него, если раскроют прошлую службу, плен означал ещё более быстрый и страшный конец.
В колонне попадались совсем молодые лица, почти мальчишеские, и лица пожилые, тяжёлые, с серой щетиной. Кто-то нёс раненого товарища под мышку, кто-то держал перед собой пустые ладони, будто до сих пор показывал конвоиру, что безоружен. Ни один не смотрел в сторону леса. Не потому, что не хотел бежать, а потому что за несколько часов плена человек уже учился не поднимать глаз. Павло почувствовал, как внутри поднимается злость — не громкая, а холодная, сжимающая мысли в тонкую проволоку.
Он отполз назад, под прикрытие деревьев, и долго не мог подняться. Не от страха — от ясности. Перед ним прошла не колонна чужих людей, а возможное будущее, которое двигалось по дороге под охраной, не оглядываясь. Потом он заставил себя идти дальше.
На второй день сухари закончились. Остались вода, щавель, ягоды и редкие побеги, которые он срывал почти машинально. Желудок урчал так громко, что Павло останавливался и прислушивался, не услышит ли кто-нибудь этот предательский звук. Ноги стирались в тяжёлых сапогах. Каждая остановка становилась опасной: стоило присесть на мох, и тело начинало требовать не движения, а сна.
К вечеру второго дня слабость стала постоянной. Он шёл, будто по глубокому снегу, хотя под ногами была летняя земля. Годы подготовки, умение терпеть боль, знание приёмов ближнего боя — всё это не давало организму калорий. Мышцы становились ватными, пальцы дрожали. На третий день сознание то прояснялось, то уходило в туман. Вода из луж резала живот, но он пил её, потому что жажда не оставляла выбора.
Иногда ему казалось, что он идёт не вперёд, а по кругу. Одни и те же стволы, одна и та же тёмная хвоя, один и тот же скрип ремня на плече. Он проверял направление снова и снова, боясь, что усталость незаметно повернула его в сторону. В такие минуты Павло говорил себе короткие команды, как на занятиях: встать, шаг, ещё шаг, слушать, не шуметь. Не думать о расстоянии. Не думать о еде. Дойти до следующего дерева, потом до следующего просвета.
Павло всё чаще останавливался у деревьев и стоял, положив ладонь на кору, пока перед глазами не переставали плавать чёрные пятна. Щетина покрыла лицо, гимнастёрка пропиталась потом, дымом, лесной сыростью. Царапины на руках уже не болели, потому что боль в теле стала общей и одинаковой. Он превратился в одного из тех безымянных окруженцев, которых видел в колонне, только ещё не пойманного. Разница держалась на упрямстве, на карте за пазухой и на направлении, которое он не позволял себе потерять.
Голод менял не только тело, но и мысли. Сначала человек думает о еде как о желании, потом как о задаче, а затем еда становится единственным образом будущего. Павло ловил себя на том, что вспоминает не лица, не приказы и не кабинетные разговоры, а корку хлеба, запах каши, кружку молока, которую когда-то выпил, не замечая. Он сердился на эти воспоминания и гнал их прочь, потому что они отнимали силы сильнее ходьбы.
Утром четвёртого дня он не смог сразу подняться. Лежал под елью, смотрел на неподвижные серые ветви и понимал: без настоящей еды не дойдёт. Ягоды больше не обманывали тело. Нужен был хлеб, молоко, каша, хоть что-нибудь, что вернуло бы силу ногам. Он поднялся, опираясь на винтовку как на посох, и пошёл, шатаясь. К вечеру между деревьями открылась поляна, а за ней — маленькая деревня с несколькими десятками изб, огородами и сараями. В центре, над бывшим зданием местной управы, висел вражеский флаг…
