Рассвет застал его глубоко в лесу. Серый свет просачивался сквозь кроны, и вместе с ним возвращалась ясность. Павло оценивал положение без жалости к себе. На нём была форма офицера закрытого ведомства, а это значило больше, чем любое признание. При обыске её хватило бы, чтобы никто не стал разбираться, рядовой он, штабной работник или человек, случайно оказавшийся не в том месте. Форму надо было уничтожить. Документы — тем более.
Под старой берёзой он выкопал яму и спрятал всё, что могло связать его с прежней должностью. Земля липла к ладоням, ногти забивались грязью, но он работал терпеливо. Потом выпрямился, прислушался, бросил взгляд на лес и только после этого начал проверять карманы. Тогда и нашёл бумагу, о которой в беготне последних часов почти забыл.
Внутри гимнастёрки лежала сложенная схема обороны дивизионного участка. На ней были позиции частей, численность, места резервов, огневые точки, слабые промежутки на линии обороны. Документ попал к нему случайно: в штабе один из офицеров передал папку для ознакомления, Павло машинально убрал лист внутрь, собираясь вернуть позже, но начался прорыв, и всё смешалось. Теперь эта карта стала одновременно опасностью и единственным доказательством.
Он понимал: при обыске она выдаст его быстрее любого удостоверения. Обычный солдат не носит секретных штабных схем, не прячет их у сердца и не бережёт четыре дня в окружении. Такой документ неизбежно вызовет вопросы, а вопросы быстро приведут к стене. С другой стороны, если ему удастся вернуться к своим без документов и в чужой гимнастёрке, кто поверит первому встречному, что он не дезертир, не провокатор, не перебежчик? Карта могла погубить его, но могла и подтвердить, что он говорит правду.
Он мог разорвать лист прямо сейчас, растереть обрывки в грязи, бросить в ручей и тем самым облегчить себе путь. Это было бы разумно для человека, который думает только о собственной коже. Но Павло привык думать иначе. Документ принадлежал не ему. На нём была чужая работа, чужая ответственность, чужие потери, нанесённые на бумагу линиями и цифрами. Пока карта существовала, она должна была либо служить своим, либо не служить никому.
Он несколько секунд держал бумагу в руках, глядя на аккуратные линии, на пометки карандашом, на печать секретности. Потом снова сложил схему и спрятал во внутренний карман. Решение было не героическим, а профессиональным: ценную информацию нельзя было бросить в лесу, а собственной личности он тоже обязан был сохранить хоть какую-то опору.
Вскоре после рассвета Павло наткнулся на двух погибших бойцов у узкой тропы. Их уже обыскали, забрав всё, что представляло интерес. Он остановился, долго слушал лес, потом быстро снял с одного простую гимнастёрку, у другого взял ремень и пилотку. Собственную форму закопал под корнями поваленной сосны. Переодеваясь, он чувствовал странную сухую пустоту внутри: вместе с тканью будто снимал с себя прежнее лицо.
Он взял оставленную винтовку, подсумки с патронами и флягу. Теперь перед посторонним взглядом был не офицер внутреннего отдела, а один из бесчисленных бойцов, потерявших свою часть в первые дни катастрофы. Грязь, усталость и голод лучше любой маски скрывали выправку. Только взгляд мог выдать его, но взгляд можно было опустить. Павло повернул на восток, туда, где должна была жить надежда на своих…
