В последний день июня вражеские танковые группы прорвали оборону дивизии и быстро перерезали дороги отхода. Штаб попытался выйти из окружения ночью, рассчитывая пройти через леса между редкими заслонами. Полковник Горобец повёл небольшую группу офицеров, связистов и бойцов по едва заметной тропе. Люди шли без света, сдерживая дыхание, стараясь не задеть снаряжением ветки и не выдать колонну лишним звоном.
В колонне никто не произносил лишних слов. Даже команды передавались жестами или коротким шёпотом, который тут же гас в листве. Каждый понимал, что вокруг уже не тыл и не передовая в привычном смысле, а разорванное пространство, где невозможно знать, кто находится за ближайшим поворотом. Штабные офицеры, привыкшие к картам и приказам, теперь двигались почти вслепую, доверяя компасу, памяти маршрута и удаче, которая в те дни быстро уставала помогать.
Павло держался ближе к середине. В руке у него был пистолет, но палец лежал не на спуске, а вдоль скобы: в темноте случайный выстрел мог погубить всех. Лес казался слишком густым и слишком живым. Корни цепляли сапоги, мокрые ветки били по лицу, где-то далеко глухо ворчала дорога, по которой шла техника противника. Ночь не давала безопасности, она только скрывала опасность, заставляя угадывать её по шорохам.
Около полуночи группа вышла к лесной дороге и почти сразу наткнулась на патруль. Всё произошло так быстро, что потом невозможно было восстановить порядок. Резкая команда на чужом языке. Чей-то испуганный окрик. Вспышки выстрелов, рванувшие темноту. Короткие очереди, звон пуль по стволам, крик раненого связиста. Колонна рассыпалась, как горсть камней, брошенных в воду.
Коваленко рухнул в придорожную канаву и прижался к сырой земле. Над ним проносились пули, срывая кору с деревьев. Кто-то пробежал рядом, тяжело дыша. Кто-то упал совсем близко и больше не поднялся. Павло не стрелял: цели не было, впереди мелькали свои и чужие тени, смешавшиеся в одном хаосе. Потом, так же внезапно, как началась, перестрелка стала стихать. Одиночные выстрелы ещё хлопали в стороне, но основная группа исчезла.
Он заставил себя не подниматься слишком рано. В таких стычках выживали не самые быстрые, а те, кто умел вытерпеть лишнюю минуту неподвижности. Грязь холодила щёку, в канаве пахло болотной водой и порохом. Над ним несколько раз прошуршали ветви, срезанные пулями; одна упала рядом, коснувшись плеча. Павло считал вдохи, пытаясь отделить звуки боя от звуков леса. Когда страх требует вскочить и бежать, профессиональная привычка приказывает лежать.
Он лежал долго, пока не убедился, что рядом больше не двигаются люди. В воздухе пахло порохом, влажной корой и свежей землёй. Когда Павло наконец поднялся, вокруг не оказалось никого из тех, с кем он шёл. Ни полковника, ни связистов, ни бойцов прикрытия. Только сбитые ветки, тёмные пятна на дороге и далёкий рокот моторов, уже уходящий куда-то к шоссе. Группа распалась в ночи, каждый спасался как мог, а он остался один, далеко за линией фронта…
Первым желанием было позвать своих, хотя он сразу понял всю бессмысленность этого желания. Крик мог привести только чужих. Он сделал несколько шагов вдоль дороги, всматриваясь в темноту, но темнота отвечала пустотой. Отряд, штаб, прежний порядок — всё исчезло за какие-то минуты. Павло остался не просто один физически. Он оказался без связи, без свидетелей, без безопасного объяснения, без права на ошибку, в пространстве, где любое объяснение сначала сочтут ложью…
