Сердце ударило глухо, но паники не было. Только холод. Кто-то приходил. Кто-то чужой и злой. Назар вышел на крыльцо, достал старый кнопочный телефон и набрал номер дочери. Сеть молчала. В этих местах такое случалось часто, но теперь это молчание показалось угрозой.
У соседнего забора старик в потёртом ватнике очищал снег лопатой. Назар узнал его по описаниям дочери: дед Платон, живёт рядом, всё видит, мало говорит.
— Здорово, отец, — окликнул Назар.
Старик вздрогнул, уронил лопату и обернулся. Увидев его, смутился, будто пойманный на чужой беде.
— Вернулись, значит, Назар Михайлович, — пробормотал он. — С приездом.
— Где Соломия?
Платон отвёл глаза.
— В больнице она. В ближайшем административном центре.
Голос Назара стал тише.
— Что случилось?
Старик оглянулся по сторонам, подошёл ближе к забору и заговорил шёпотом.
— Избили её, вот что. Вчера вечером трое приехали. Я видел из окна. Бумаги какие-то требовали, кричали, чтобы жалобы забрала. Я хотел выйти, да старый я… один с вилами что сделаю? Они мне оружием пригрозили, сказали дом спалят, если рот открою. Потом бросили её в снег и уехали. Я скорую вызвал. Живая, слава небу, но досталось ей сильно.
Назар закрыл глаза всего на секунду. В этой секунде прошли годы — все его отсутствия, все невыполненные обещания, все разы, когда дочери приходилось справляться самой. Когда он открыл глаза, в них уже не было усталости дороги.
— Кто?
— Люди Гордея Кравца, — прошептал Платон. — Он здесь всем заправляет. Лес валит где хочет, чиновников кормит, полицию держит на коротком поводке. Ему дорога нужна через школьную территорию, чтобы лесовозы крюк не делали. Директор отказался, а Соломия твоя стала письма писать — в администрацию, в следствие, в газету. Вот он и прислал псов. Сказали: ещё одна жалоба — в болоте найдут.
Назар кивнул. В голове сразу сложилась знакомая картина: местный хозяин, купленные кабинеты, запуганные жители, бригада для грязной работы. И его дочь с ручкой и бумагами против людей, привыкших считать всё вокруг своим.
Платон ещё что-то говорил — о директоре школы, который держался до последнего, о родителях, боявшихся подписывать коллективное обращение, о лесовозах, которые по ночам уходили гружёные так, что под ними стонала дорога. Назар слушал и отмечал только главное. Система страха была простой: каждому показать, что сопротивляться опасно, а потом заставить остальных смотреть на наказанного и делать выводы. Соломия, конечно, выводов не сделала. В этом она была слишком похожа на него.
Старик мял шапку в руках и всё повторял, что виноват, что надо было выбежать, позвать кого-то, ударить первым. Назар не перебивал. Он видел перед собой не труса, а старого испуганного человека, который всю жизнь прожил среди таких же запуганных соседей и слишком хорошо понимал цену чужих угроз. Вина Платона была настоящей, но не главной. Главными были те, кто научил весь посёлок считать беспомощность нормой…
