Иногда одна, иногда с Денисом, тогда мальчик устраивался в углу с игрушками или рисовал что-то карандашами на бумаге, которую Оксана брала из дома. Он был ещё слабее, чем обычно, не рвался бегать, и в комнате знахарки сидел на удивление тихо, как будто понимал что-то своим семилетним пониманием, без слов. Оксана варила бульон, куриный, с морковью, такой, что запах шёл по всему дому и добирался до комнаты Лидии раньше, чем сама Оксана.
Меняла компрессы. Поправляла подушку. Лидия поначалу отказывалась от всего этого, коротко, без объяснений: «Не надо, иди домой, я сама».
Потом просто перестала отказываться. Не потому, что согласилась, скорее потому, что на споры тоже нужны силы, а силы были нужны для другого. На четвёртый день под вечер Лидия начала говорить в беспамятстве.
Оксана сидела рядом с вязанием — она взяла с собой спицы, чтобы не сидеть просто так. Руки не слушались, петли путались, но это было хоть что-то. Когда Оксана услышала голос, Лидия лежала с закрытыми глазами и говорила тихо, неразборчиво, отдельными словами. Оксана не сразу поняла, прислушалась.
— Тарасик, — говорила Лидия. — Тарасик, — тише. — Тише.
Больше ничего разборчивого — только это имя несколько раз, и потом снова тишина. Оксана вышла вечером к соседке Лисенко, та жила через два дома и знала в деревне всё, что стоило знать, и ещё немного сверх того. Лисенко открыла дверь, увидела лицо Оксаны и сразу посторонилась, впуская.
— Тарасик, — сказала Оксана. — Кто это?
Лисенко помолчала. Налила чаю, который никто не просил.
— Сын у неё был, — сказала она наконец, глядя в свою кружку. — Умер маленьким. Давно уже, до того, как она лечить начала.
Помолчала ещё. Лидия никогда не говорила об этом. Ни с кем.
Оксана держала горячую кружку в руках и ничего не отвечала.
Доктор Бойко приезжала через день — аккуратная женщина лет сорока пяти, с тем профессиональным спокойствием, которое у хороших врачей не выглядит равнодушием. Она осматривала Лидию, измеряла давление, слушала сердце.
Потом выходила к Оксане с тем же выражением — озадаченным и немного растерянным, — что для врача её опыта было само по себе красноречиво.
— Истощение полное, — говорила Бойко, убирая стетоскоп. — Как после тяжёлой болезни.
— Но природу его я объяснить не могу. Анализы — в пределах нормы. Физических причин для такого состояния я не вижу.
Ткачук зашёл на пятый день, просто так, проверить. Постоял у постели Лидии, вышел в коридор, где Оксана мыла посуду. Встал у дверного проёма.
— Она отдала что-то своё, — сказал он негромко, глядя куда-то в сторону окна. — Не знаю, как это называть по-медицински. Но она отдала.
Помолчал.
— И теперь ждёт, пока вернётся.
Оксана поставила кружку на сушку и вытерла руки.
— Долго? — спросила она.
— Не знаю, — сказал Ткачук честно. — Такого я не видел.
Лидия шла на поправку медленно, не так, как идут после обычной болезни, а как-то иначе, неравномерно. Один день она была чуть лучше, на следующий — снова хуже. Ела понемногу.
Говорила мало. Смотрела в окно, за которым ноябрь делал своё дело: облетали последние листья с яблони, земля твердела, небо висело низко и серо. На двенадцатый день вечером Лидия открыла глаза и увидела Оксану.
Та сидела рядом с книгой, которую явно не читала, потому что давно не переворачивала страницу.
— Ты зачем здесь? — спросила Лидия. Голос был слабый, но ровный.
— Иди домой. К сыну.
Оксана подняла голову. Закрыла книгу.
— Денис дома, — сказала она спокойно. — С отцом.
И добавила просто, без надрыва:
— А я здесь. Потому что так надо.
Лидия смотрела на неё.
За окном в ветках яблони возился воробей, устраивался на ночлег, шуршал и перепрыгивал с ветки на ветку.
— Упрямая, — сказала Лидия.
— Да, — согласилась Оксана и снова открыла книгу.
Лидия закрыла глаза. По лицу её ничего нельзя было прочитать, но дышать она стала чуть ровнее, как будто что-то, державшее её в напряжении, немного отпустило. Воробей за окном наконец угомонился…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
