Стало тихо. О Тарасе Лидия заговорила на четырнадцатый день — неожиданно, без предупреждения, как будто что-то внутри созрело и само открылось. Оксана в тот вечер штопала носок у окна, Денис накануне прожёг его о батарею, и носок теперь имел вид, несовместимый с дальнейшей службой, но Оксана всё равно штопала.
Свеча на подоконнике горела тихо, за окном шёл мелкий снег. Лидия лежала, как лежала уже несколько дней, на спине, глядя в потолок, и вдруг сказала:
— Его звали Тарас.
Оксана подняла голову, и игла замерла в пальцах.
— Тарас Бондаренко, — сказала Лидия, всё так же глядя в потолок. — Три года и два месяца.
Она говорила медленно, с паузами, как говорят люди, которые давно не вынимали какую-то вещь на свет и теперь смотрят на неё с осторожностью, проверяя, не рассыплется ли.
Тарас заболел в конце ноября: сначала обычная простуда, насморк, температура. Лидия лечила, как умела тогда: малиновый чай, тёплое молоко, влажное полотенце на лоб. К концу недели стало хуже.
Дыхание изменилось, стало частым, с хрипом, и щёки у мальчика горели уже не от простуды, а от чего-то другого, более серьёзного. Она тогда была молодая — ей был тридцать один год, мужа не было, жила одна с сыном. Схватила его ночью и побежала.
Воспоминания накрывали её, пока она рассказывала, и Оксана это видела. Взгляд Лидии уходил куда-то внутрь, в ту ноябрьскую ночь, которая случилась почти сорок лет назад, а в комнате пахло снегом, с улицы тянуло холодом сквозь рассохшуюся оконную раму. Молодая Лидия бежала по снегу, сапоги не зашнурованы, пальто не застёгнуто, сын на руках, завёрнутый в одеяло.
Снег был глубокий, она проваливалась по колено. До больницы было двадцать минут пешком, она добежала за десять, сама не понимая, как. Белые коридоры.
Запах хлорки. Санитарка с равнодушным лицом, которая велела ждать. Потом врач, молодой, явно уставший, который осмотрел мальчика и позвал кого-то ещё.
Потом Тараса забрали, а Лидию попросили сесть в коридоре. Она сидела на деревянной скамье и слышала через закрытую дверь голоса, движения, какие-то звуки, смысл которых она угадывала, но не хотела угадывать. Потом всё стихло.
И эта тишина была хуже, чем всё, что было до неё. Врач вышел через полчаса. Остановился перед ней и сказал что-то — она не запомнила слова, только интонацию.
— Врачи не спасли, — сказала Лидия ровно, без надрыва, тем голосом, каким говорят о вещах, которые уже так давно болят, что боль стала просто частью рельефа. — Воспаление лёгких. Двустороннее.
— Говорили потом: если бы раньше привезла, может, по-другому вышло бы. Может.
Оксана положила штопку на колени.
— Я тогда решила, — продолжала Лидия, — что если медицина не смогла, значит, есть что-то ещё. Должно быть. Я в Бога не верила особо и в церковь не ходила. Но я решила, что найду.
Она нашла через год, случайно, через знакомую знакомой. Старая Руденко жила на краю соседнего района, в деревне, которой уже давно нет на картах.
Небольшой дом, огород, кошки — три или четыре, Лидия не считала. И сама Руденко — сухая, маленькая, с такими глазами, что Лидия первые полчаса не знала, куда смотреть.
— Я пришла к ней и говорю: «Научите», — рассказывала Лидия.
— Она посмотрела на меня долго. Потом говорит: «Зачем?» Я говорю: «Чтобы спасать». Она говорит: «Поздно спасать».
— Я говорю: «Других».
Руденко взяла её в ученицы без лишних разговоров, но и без скидок. Лидия ездила к ней раз в неделю три года, потом реже, потом сама уже знала достаточно…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
