— Я журнал видела, — наконец сказала она. Голос оказался ниже и тише, чем она ожидала. — Артеме, я хотела…
Она не договорила. Не потому, что он перебил резко, а потому, что его короткое:
— Понимаю, — легло между ними мягко и окончательно.
В этом слове было не прощение и не отказ. Было понимание того, что прошлое нельзя аккуратно развернуть назад, как страницу. Они оба молчали. Лариса слышала свое дыхание и далекий шум улицы. Артем, на другом конце, смотрел в окно, где ветви берез медленно качались под ветром.
— Ты как? — спросила она после долгой паузы.
Вопрос прозвучал беспомощно. Когда-то она задавала его каждый день, и он отвечал автоматически. Теперь эти два слова стали почти невозможными.
Артем не ответил сразу. Он посмотрел на кухонный стол, где лежал журнал, на камеру рядом с подоконником, на свет за стеклом. Потом сказал:
— Нормально.
Он удивился собственному ответу. Не потому, что всё стало легко. Нет. Боль никуда не исчезла, прошлое не стерлось, тело не вернулось к прежней свободе. Но в этом «нормально» впервые не было обмана. Он действительно жил. И в этой жизни было место не только утрате.
Лариса закрыла глаза. Она не заплакала. Может быть, слезы пришли бы позже, а может быть, уже не имели права приходить. После разговора она долго стояла у витрины, глядя на отражение серого неба в стекле. Люди проходили мимо, кто-то спешил, кто-то говорил по телефону, и всё вокруг продолжалось, как обычно. Только внутри у нее что-то тихо осело. Она думала о том, что жизнь уводит человека не туда, куда он собирался, и что иногда потеря становится не только концом, но и местом, где кто-то вдруг находит самого себя. Эта мысль не оправдывала ее. Она просто была.
Вечером Петро Антонович пришел без предупреждения, как всегда. Поставил на стол банку меда, снял шапку, оглядел кухню. Артем не сказал о звонке сразу. Сосед тоже не спрашивал. Они давно научились оставлять друг другу пространство для того, что не произносится вслух…
