— Уходите, — перебила Ярина. — Иначе я вызываю полицию. На этот раз официально.
Через минуту площадка опустела.
Ярина остановила запись, сохранила файл и только тогда позволила себе выдохнуть.
— Хорошо, — сказала Надежда Романовна. — Очень хорошо. Не потому что приятно. А потому что теперь ты не одна против их слов.
На следующий день позвонила Светлана Михайловна.
— Ваш супруг связывался со мной. Просил договориться, был очень взволнован. Я объяснила порядок. Похоже, он рассчитывал, что вы испугаетесь и отступите.
— Не отступлю.
— Будьте готовы, что они начнут давить через знакомых. Это часто бывает. Кто проигрывает по фактам, пытается выиграть слухами.
Юрист оказалась права.
Через два дня Ярине позвонила Лида, давняя подруга.
— Ярин, привет. Слушай, я случайно встретила Богдана. Он сказал, что у вас скандал, ты выгнала его из дома и требуешь деньги. Я не лезу, но… это правда?
— Правда.
— А что случилось? Он сказал, вы поссорились из-за еды, а ты сразу решила разводиться.
Ярина закрыла глаза.
— Он бросил в меня тарелку с пельменями при своей матери и её подругах. Потом размазал еду по моему лицу. До этого хватал за руку. После этого разбил бачок в туалете. Вот такая ссора из-за еды.
В трубке стало тихо.
— Он этого не сказал, — наконец произнесла Лида.
— Конечно.
— Ярина… прости. Я просто не знала.
— Теперь знаешь.
После этого звонка Ярина поняла: Богдан и Ганна Тимофеевна уже начали рассказывать свою версию. В ней Ярина наверняка была истеричной, жадной, жестокой женщиной, которая выгнала несчастного мужа из-за пустяка и ещё раскрыла его личную тайну. Но прежняя Ярина бросилась бы оправдываться перед всеми. Новая — не стала.
Кто хотел узнать правду, спрашивал. Кто хотел верить сплетням, пусть верил.
Через неделю Богдан перевёл деньги. Ровно ту сумму, что была указана в претензии: сантехник, новый бачок, чистка ковра. Без комментариев.
Но документы на развод он не подписал.
Ярина и не ждала, что всё закончится так быстро. Она продолжала жить. Ходила на работу. Принимала осторожное сочувствие коллег, которые, видя её похудевшее лицо и собранность, не задавали лишних вопросов. По вечерам плавала в бассейне. Встречалась с Лидой и ещё несколькими подругами, которых почти потеряла за годы брака. Иногда возвращалась домой и по привычке думала: надо купить йогурт, который любит Богдан. Потом останавливалась у магазинной полки, усмехалась этой автоматической мысли и уходила без йогурта.
Надежда Романовна прожила у неё две недели. Убедилась, что дочь не открывает дверь без проверки, что замок поменян, что юрист ведёт дело, что в холодильнике есть еда, а в голосе появилась твёрдость. Потом уехала.
— Не потому что я тебя оставляю, — сказала она на прощание. — А потому что ты уже стоишь.
Ярина обняла её крепко.
— Спасибо, мам.
— Себе спасибо скажи. Ты сама вышла.
Однажды, возвращаясь с работы, Ярина увидела у подъезда Ганну Тимофеевну.
Сначала даже не узнала.
Та стояла у лавочки в простом тёмном пальто, без привычных украшений, без яркой помады, без победной осанки. Лицо было серым, уставшим. В руках она держала сумку и теребила ручку, как школьница перед кабинетом директора.
— Ярина, — сказала она. — Пожалуйста. Пять минут.
Ярина хотела пройти мимо. Всё внутри напряглось, готовое к новой атаке. Но в голосе Ганны Тимофеевны не было прежней силы. Там звучало что-то другое — растерянность, почти страх.
— Здесь, — сказала Ярина. — В квартиру я вас не приглашу.
Они сели на лавочку.
Ганна Тимофеевна долго молчала. Потом, не поднимая глаз, произнесла:
— Я пришла извиниться. За тот вечер. И за всё, что было до него.
Ярина не ответила. Ждала подвоха.
— Богдану плохо, — продолжила свекровь. — Он почти не спит. С работы ушёл… точнее, его попросили уйти. Всё время говорит, что сам всё разрушил. Что он идиот. Что ты была права.
Она подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Я тоже виновата. Больше, чем он. Я всю жизнь думала, что защищаю его. А на самом деле держала. Ломала. Настраивала против тебя. Мне казалось, ты заберёшь его у меня. Я не понимала, что сын — не вещь, чтобы его забирали.
Ярина слушала и не чувствовала торжества. Ей было грустно. Перед ней сидела не грозная Ганна Тимофеевна, а пожилая женщина, слишком поздно увидевшая, что её любовь стала клеткой.
— Вернись к нему, — прошептала она. — Он без тебя пропадёт…
