Диана вскинула подбородок.
— Собственница — я. У меня доверенность.
— Покажите.
Она достала мятый лист и попыталась показать его издалека, но полицейский взял бумагу и внимательно посмотрел.
— Подпись не совпадает. И печать с ошибкой.
Диана побледнела.
— Вы ничего не понимаете. Это семейное дело.
— Семейные дела не решают вскрытием дверей, — спокойно ответил он.
На ее руках защелкнулись наручники.
Один из мужчин затрясся:
— Я просто работаю. Меня наняли.
— Разберемся.
Я сидела на кровати в доме у воды и смотрела, как их выводят мимо камеры у лифта. Соседи приоткрывали двери. Кто-то шептался. Кто-то снимал на телефон.
Руки у меня дрожали. Но внутри было тихо.
Не радость. Не торжество.
Просто правда наконец встала на ноги.
Через минуту позвонила Ольга.
— Все видела. Записи уже сохранены. Пишем заявления по всем эпизодам: проникновение, хищение, подделка документов, отравление, давление с целью оформления опеки. Завтра заседание по мере пресечения. Тебе нужно быть там. Они должны увидеть живую, ясную женщину, а не тот образ, который Диана пыталась создать.
— Я приеду.
Ночью я почти не спала. Утром надела серый костюм, белую блузку, закрытые туфли. Волосы уложила просто. В папку положила заключение специалиста, отчет лаборатории, банковские документы, распечатки уведомлений, записи с камер.
В коридоре суда пахло пылью и дешевым кофе. Светлана была рядом — молчаливая, надежная, как поручень на скользкой лестнице.
На другой стороне коридора я увидела Кирилла. Он выглядел измученным: красные глаза, помятая рубашка, лицо человека, у которого внезапно рухнула вся картина мира.
Он подошел.
— Мам, — сказал почти шепотом. — Я не понимаю. Ее задержали. Что происходит?
