«Я своими глазами видел чудеса ларвотерапии в зонах жестоких вооруженных конфликтов. Там наши отчаянные полевые хирурги использовали этот древний метод только от безысходности, когда у нас не оставалось абсолютно никаких медикаментов для спасения раненых». «Поверьте мне, это крайне тяжёлое моральное решение даже для самого опытного врача. А вы не побоялись и применили его прямо на самой себе».
«Совершенно одна, лежа в глухом, непроходимом болоте, да ещё и с ребенком внутри». Он с огромным, искренним уважением покачал своей седой головой. «Знаете, что меня сегодня потрясло на самом деле больше всего?».
«Вовсе не сами эти личинки, их-то я в своей практике уже видел. Меня до глубины души поразила ваша повязка на ноге: идеальные три слоя ткани, правильный воздушный зазор для дыхания личинок, надежная и грамотная фиксация». «Всё было сделано вами строго по медицинскому протоколу. Вы перевязали себя настолько профессионально, будучи в полубреду, находясь в забытьи и по уши в болотной грязи».
«Ваши золотые руки всё прекрасно помнили и сделали всё сами». Лера долго и напряженно молчала, осмысливая его слова. Потом она сказала очень тихо, не отрывая своего усталого взгляда от белого потолка: «Семнадцать долгих лет непрерывной практики в полях. Руки действительно всё помнят гораздо лучше, чем уставшая голова».
Маслов едва заметно, но очень тепло усмехнулся одним уголком своего рта. «Отдыхайте и набирайтесь сил, завтра утром у нас будет первый контрольный осмотр. Вашу ногу мы гарантированно спасли, вашего ребёнка — тоже».
«То, что вы сделали ради своего спасения, — это нечто совершенно невозможное». Он медленно встал со стула и направился к выходу из палаты. Но у самого порога вдруг остановился и обернулся к ней: «Как вас зовут полностью? Назовите фамилию, имя и отчество».
«Гусарова Валерия Дмитриевна», — четко ответила она. Маслов удовлетворенно кивнул и тихо вышел за дверь. Лежа в кровати, в коридоре за плотно закрытой дверью Лера отчетливо слышала, как он отдает строгое распоряжение дежурной медсестре.
«Срочно найдите по базам всех её родственников. У неё мать живет недалеко отсюда, в деревне Тальники, она как раз ехала именно к ней в гости». На следующее прекрасное утро Лера проснулась от яркого, слепящего солнца.
Оно смело пробивалось сквозь оконные жалюзи тонкими золотистыми полосами и красиво ложилось на её белое больничное одеяло, словно клавиши гигантского пианино. В её отдельной палате было очень тихо, умиротворенно. Слышалось только мерное, успокаивающее жужжание старенького холодильника за стеной и чей-то далёкий, радостный смех из коридора.
В воздухе приятно пахло свежим, хрустящим от чистоты постельным бельём и чем-то неуловимо цветочным, напоминающим лето. На маленькой тумбочке рядом с её кроватью стояла простая стеклянная банка с огромным букетом полевых ромашек. Кто именно их туда поставил, пока она спала, Лера не знала, но ей было безумно приятно.
Она очень осторожно, буквально по миллиметру, попыталась пошевелить своей больной ногой. Нога, конечно же, болела. Но это было совсем не так, как тогда, в сыром овраге.
Это была уже не та жгучая, разъедающая всё внутри и сводящая с ума боль. Это была тупая, тянущая, типичная хирургическая боль. Честная и понятная боль активного выздоровления, которая словно говорила своей хозяйке: «Здесь меня крепко зашили, и теперь здесь всё быстро заживает».
Она с трудом дотянулась до мобильного телефона, лежавшего на краю тумбочки. Это был простенький, казённый кнопочный аппарат, который добрая медсестра дала ей ещё вчера вечером. Его маленький экран ярко светился: пропущенных вызовов было ноль, а сигнал сети показывал стабильные две палочки.
Лера дрожащими пальцами набрала номер соседки Раисы Михайловны. В трубке пошли долгие, томительные гудки. Потом послышалось чьё-то тяжёлое, прерывистое дыхание и знакомый, взволнованный голос: «Алло? Кто это звонит?».
«Раиса Михайловна, это я, Лера. Я сейчас нахожусь в районной больнице. Со мной всё хорошо, я жива, и мой малыш тоже в полном порядке».
На том конце провода повисла напряженная, оглушительная тишина. А потом раздался очень громкий, полный нескрываемого облегчения всхлип. «Лерочка! Господи ты боже мой!».
«Мы же тут все просто извелись от страшных мыслей! Лесник Семён нам позвонил, сказал, что он тебя нашёл, что вертолёт тебя забрал, а потом — ни единого слова. Совсем ни словечка, тишина!».
«А мать твоя… она… подожди-ка минутку». Из трубки послышался громкий шорох, торопливые шаркающие шаги и протяжный скрип старой межкомнатной двери. Потом зазвучал совершенно другой голос — очень тихий, надтреснутый и дрожащий от нахлынувших эмоций: «Лера?».
Всего одно короткое слово, четыре простые буквы. Но это был голос её родной матери. Лера не слышала этот голос долгих семнадцать лет своей жизни, но она мгновенно, безошибочно узнала бы его из тысяч других голосов.
Он был всё таким же хрипловатым, с тем же мягким «р» и забавной старой привычкой слегка проглатывать окончания длинных слов. Горло Леры моментально перехватил болезненный спазм. Она попыталась открыть рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни единого звука — воздух просто застрял в груди.
Она сидела на жесткой больничной койке, изо всех сил прижав пластиковый телефон к уху, и просто молчала, глотая слёзы. «Лерка», — ласково сказала мать. — «Ты живая, доча моя».
Эта простая, невероятно теплая деревенская «доча» с привычным ударением на первый слог мгновенно пробила всё. Она в одну секунду пробила её крепкий, непробиваемый панцирь, который она старательно наращивала все эти восемнадцать лет суровой полевой жизни. Всю её дурацкую гордость, непреклонное упрямство и старую, заскорузлую обиду.
Она пробила её броню так же легко и быстро, как острая хирургическая игла пробивает набухший гнойный нарыв, и всё годами спрятанное хлынуло наружу бурным потоком. Лера наконец-то заплакала. Она плакала некрасиво и очень громко, так, как обычно плачут сильные взрослые люди, которые сдерживали свои слёзы очень много долгих лет.
Она плакала с судорожными, рваными вздохами, с крупно трясущимися плечами, крепко прижимая свободную ладонь к залитому слезами лицу. «Мам! Мамочка, прости меня, пожалуйста! Я так к тебе ехала, я так спешила к тебе!».
«Я всё знаю, Лерочка, я всё прекрасно знаю», — сквозь слёзы ответила ей Зоя Никитична. «Какая же ты дура, Лерка. Поперлась по этой заброшенной, глухой грунтовке, совсем одна, да ещё и с таким огромным животом».
Голос старой матери предательски дрогнул и сорвался. Возникла небольшая пауза, обе женщины пытались справиться со своими эмоциями. Потом Зоя Никитична продолжила говорить, но уже гораздо тише, почти переходя на доверительный шёпот.
«Я ведь сама не меньшая дура. Семнадцать лет прошло впустую, а я так ни разу тебе и не позвонила». «Всё сидела и гордо ждала, думала, что ты обязательно позвонишь мне первая. А ты ведь у меня такая же непробиваемо упёртая уродилась, вся в меня»…
