«Обе мы с тобой полные дуры». Лера слабо, но искренне усмехнулась сквозь свои непрекращающиеся слёзы. Её мать на том конце провода тоже плакала, это было очень отчётливо слышно по её прерывающемуся голосу.
«Мам, ну как ты сама сейчас? Как твои парализованные рука и нога?». «Рука меня слушается пока совсем плохо, как плеть висит. А нога — ну так себе, потихоньку волочу».
«Наш местный фельдшер меня осмотрел и говорит, что всё могло быть и гораздо хуже», — бодро ответила мать. — «Соседка Раиса мне каждый день очень сильно помогает по хозяйству». «И Нинка тоже постоянно заходит. Помнишь нашу соседскую Нинку?».
«Помню её, конечно». «Вот они теперь по очереди ко мне и ходят, как на работу. Давление мне регулярно мерят, нужные таблетки по часам дают».
«Я тут сейчас прямо как настоящая царица на перинах лежу, разве что только веером меня не обмахивают». Обе женщины после этих слов замолчали. Это молчание совершенно не было тяжёлым или неловким.
Просто они обе пока совершенно не знали, как можно вместить целых семнадцать лет долгой разлуки в один такой короткий телефонный разговор. Потом мать снова заговорила, и голос её стал очень серьезным: «Лера, мне тут болтушка Раиса рассказала кое-что страшное». «Что-то жуткое про твою раненую ногу».
«Она слышала от мужиков, что ты там, в болоте, себе что-то совершенно жуткое сделала. Какое-то дикое, первобытное лечение применила. Скажи мне, это правда?».
Лера немного помолчала, собираясь с правильными мыслями, а потом абсолютно честно ответила: «Да, мам, это чистая правда». «Я… Мам, я использовала живые личинки обычных лесных мух. Я собрала их и приложила прямо к своей гниющей ране, чтобы они быстро очистили мертвые ткани от опасной инфекции».
«В официальной медицине это называется ларвотерапия. Меня этому сложному методу научил один очень старый и опытный хирург, очень давно, ещё во время моей первой экспедиции». «Мам, поверь мне, это настоящая, признанная медицинская процедура. Без неё мы с малышом бы точно не выжили оба».
В трубке надолго повисла оглушительная тишина. «Мам? Ты меня слышишь?» — с тревогой позвала Лера. «Я всё прекрасно слышу», — медленно отозвалась Зоя Никитична.
Голос матери при этом сильно изменился, он стал очень тихим и невероятно задумчивым. «Лерочка, я тебе сейчас скажу одну очень важную вещь. Можешь даже смеяться надо мной, я не обижусь».
«Я никогда не буду над тобой смеяться, мам». «Я ведь всю эту долгую жизнь была свято уверена в том, что ты сумасшедшая. Уехала черт-те куда, бросила свой родной дом, отказалась от нормальной женской жизни».
«Вместо любящего мужа и кучи детей ты осознанно выбрала какие-то глухие леса, холодные палатки и вечную грязь. Я всегда думала, что ты там обязательно пропадёшь, я каждый божий день об этом с ужасом думала». «Я до дрожи боялась, что вот прямо сейчас зазвонит телефон, и чужой голос мне скажет: вашей дочери больше нет…».
Голос Зои Никитичны снова болезненно сорвался, и она замолчала, пытаясь успокоиться. «А по итогу ты оказалась в гиблом болоте, с огромным ребёнком в животе, и совершенно одна. И ты не пропала!».
«И выжила ты не потому, что тебе просто крупно повезло, а только потому, что ты четко и точно знала, что именно нужно делать для спасения. Все эти твои долгие годы скитаний, все эти твои бесконечные опасные экспедиции — именно они в итоге и спасли жизнь тебе и моему единственному внуку». «Лерка, какая же я была неправа все эти годы. Прости меня, старую дурную старуху!».
«Прости меня за то, что из гордости не звонила, прости за то, что так страшно кричала на тебя тогда на крыльце. Ты выросла невероятно сильной женщиной. Ты сильнее меня и сильнее всех баб в наших Тальниках, вместе взятых».
«Я очень, очень горжусь тобой, ты меня слышишь? Горжусь безмерно!». Лера сидела на больничной кровати и с умиротворением неотрывно смотрела в окно.
Солнце за окном поднималось всё выше, и светлые, радостные полосы на её одеяле становились всё шире. В коридоре кто-то очень заливисто и заразительно засмеялся. «Я всё слышу, мамочка, я всё слышу», — с улыбкой ответила Лера.
«А когда врачи тебя выпишут домой?»…
