Днём ей повезло: она нашла небольшой ручей. Он был очень узким, мелким и тёк прямо по глинистому дну её оврага. Вода в нём была бурой, явно торфяной, но она текла, а значит, была не застоявшейся и пригодной для питья.
Лера тщательно процедила эту воду через кусок чистой ткани, сложенный в несколько слоёв, как её когда-то учили инструкторы, и набрала полную бутылку. Это было далеко не идеально, но точно лучше, чем умереть от жажды. Однако к вечеру второго дня её состояние ухудшилось, и у неё поднялась высокая температура.
Лоб пылал жаром, а руки стали непослушными и ватными. Она заставляла себя менять повязку каждые несколько часов. И каждый раз при осмотре видела неутешительную картину: рана неуклонно ухудшается.
Воспаление стремительно расползалось по ноге, края разреза сильно потемнели. Появился крайне неприятный, сладковатый и очень тяжёлый запах гниения. Лера прекрасно знала этот пугающий запах, ведь она чувствовала его сотни раз за свою практику.
В холодных палатках, в тесных вагончиках, на импровизированных операционных столах, сколоченных из простых деревянных ящиков. Этот запах всегда означал одно — необратимое разрушение живых тканей. Если этот процесс срочно не остановить, неминуемо начнется общее заражение крови.
А сепсис в её текущем положении — это верный и быстрый конец. Причём конец для них обоих. Вторая ночь в овраге прошла для неё в тяжелом полубреду.
Сильный жар то безжалостно накатывал, то немного отступал, давая краткую передышку. Ребёнок в животе затих, он шевелился всё реже и слабее, и именно это пугало будущую мать больше всего на свете. На рассвете третьего дня Лера неподвижно лежала на заднем сидении, бессмысленно глядя в серый потолок обшивки, и напряженно думала.
Антисептик в аптечке закончился полностью, спасительный бинт — тоже. Обезболивающее она пока не колола, мужественно терпя боль и сберегая ампулу на самый крайний случай. Её рана продолжала стремительно ухудшаться.
Лера как медик понимала: если ничего кардинального не предпринять, то ещё через два-три дня ногу будет уже не спасти. А вслед за этим смертельное заражение быстро доберётся до всего ослабленного организма. И тогда она внезапно вспомнила один случай.
Это был густой лес, самый конец лета, дождливый август. Экспедиционный госпиталь стоял на берегу бурной горной реки, и к ним на лодке привезли местного охотника. Это был крепкий, невероятно жилистый мужчина, которому было далеко за шестьдесят.
Рана на его правой голени была очень старой, примерно трёхнедельной давности. Охотник упрямо пытался лечить её самостоятельно: щедро промывал чистым спиртом и туго перевязывал какими-то грязными тряпками, но ничего из этого не помогло. Когда его в полубессознательном состоянии доставили в лагерь медиков, нога была страшно опухшей, потемневшей, и от неё исходил тяжёлый запах запущенной, гнилостной инфекции.
Сильные антибиотики в госпитале, как назло, закончились ровно три дня назад, а новую поставку медикаментов задерживали из-за полностью размытой дождями дороги. Игорь Ильич — очень старый, опытный военный хирург, сухой, всегда молчаливый человек с руками, удивительно похожими на узловатые древесные корни, — внимательно осмотрел рану охотника. «Без нужных препаратов я могу сделать здесь только одно — полностью отнять ногу», — сурово сказал он.
Он тяжело помолчал, а затем неожиданно послал молодого санитара с банкой прямо к реке. Вскоре санитар принёс целую горсть живых личинок. Это были обычные мушиные личинки, собранные с гниющей древесины на болотистом берегу: мелкие, суетливые и белёсые.
Игорь Ильич невозмутимо отобрал их медицинским пинцетом, тщательно промыл в чистом физрастворе и аккуратно уложил прямо на открытую рану. Лера навсегда запомнила лицо того старого охотника. Она помнила, как он смертельно побледнел, когда осознал, что именно ему сейчас кладут на ногу.
Она помнила, как молодые медсёстры с отвращением отвернулись, и как её собственный желудок предательски подкатил к самому горлу. И она так же прекрасно помнила то чудо, которое произошло всего через три дня. Рана мужчины стала абсолютно чистой, ярко-розовой и живой.
Прожорливые личинки съели только отмершее мясо, не тронув при этом ни единого миллиметра здоровой, живой ткани. Игорь Ильич тогда снял повязку, внимательно осмотрел ногу и произнес всё тем же ровным, спокойным голосом: «Это называется ларвотерапия. Личинки выделяют особые вещества, которые растворяют повреждённую ткань и отлично обеззараживают рану».
Этот необычный метод активно и очень успешно использовали ещё во время прошлых войн. Тогда наблюдательные врачи заметили удивительную закономерность: солдаты, в чьих ранах случайно заводились мушиные личинки, выздоравливали гораздо быстрее тех, у кого раны были обработаны и чисты. «А что, если они вдруг начнут поедать здоровое мясо?» — спросила тогда потрясенная до глубины души Лера.
Игорь Ильич лишь снисходительно покачал седой головой. «Они не начнут, поверь мне. Эти личинки питаются исключительно повреждённой, гниющей тканью».
«У них совершенно другой пищеварительный фермент, поэтому они физически не могут переварить живую, здоровую клетку. Сама природа здесь всё идеально продумала». Лера лежала в разбитой машине и неотрывно смотрела в потолок, а холодный пот крупными каплями тёк по её вискам.
Её раненое бедро невыносимо пульсировало сильным жаром. Она уже точно знала, что именно ей нужно сейчас делать, и так же хорошо знала, что от одной только мысли об этом ей станет физически дурно. Одно дело — просто наблюдать со стороны, как опытный Игорь Ильич аккуратно и отстраненно работает своим длинным пинцетом.
И совершенно другое дело — делать всё это самой, на собственной кровоточащей ноге, находясь в полном одиночестве в глухом болоте. «У тебя просто нет другого выбора», — жестко сказала она самой себе. «Ты опытный фельдшер, ты видела всё это своими собственными глазами и знаешь, как это работает».
«Пойми, это не грязь, это настоящее лекарство. И на данный момент это единственное лекарство, которое у тебя вообще есть». Ребёнок внутри неё шевельнулся очень слабо, едва-едва ощутимо, словно прося о помощи.
Лера с трудом встала и, стиснув зубы, вылезла из машины. Она медленно побрела вдоль ручья, тяжело опираясь на толстую ветку, которую нашла ещё вчера и обломала до нужной длины. Она внимательно искала глазами то, что ей было так необходимо.
Ей нужны были самые тёмные и влажные места: гниющая древесная кора или старые, трухлявые пни. Мушиные личинки обязательно должны были быть именно там. И она действительно нашла их у самого края небольшого болотца, прямо на влажной, насквозь прогнившей древесине.
Это были те самые личинки лесных мух — белёсые и извивающиеся, в точности такие, какими она их видела много лет назад у Игоря Ильича. Она собрала их в маленькую пластиковую крышку от бутылки с водой: десятка три, а может, и чуть больше. Затем тщательно промыла их в проточной воде из ручья, стараясь в точности повторить действия старого хирурга…
