Я год тайно учил язык сватов ради сюрприза, но за ужином услышал, как сватья говорит со своим сыном о моей дочери

Из дома появилась Хатидже. На руках у неё дремал Максим в праздничном костюмчике с бабочкой. Она пересекла сад, миновала Серкана, всё ещё державшего бокал с кольцом, и протянула мальчика дочери.

— Бери, милая. Это твой сын. Я сберегла его для тебя.

Оксана приняла ребёнка. Много месяцев она боялась, что уронит его, — теперь этого страха не было. Максим прижался лицом к её шее и тут же уснул.

Мы уже уходили, когда возле ворот меня нагнал Хасан. Глядя себе под ноги, он подал мой телефон и паспорт.

— Простите меня, доктор бей.

Я взял паспорт.

— Следующий симит за тобой, Хасан.

За эти пять дней я впервые увидел его улыбку.

Йылмаз потерял врачебную лицензию. После суда его отправили отбывать реальный срок.

Процесс над Айше ханым тянулся полгода. За каждое слово спорили её адвокаты, но у суда были протоколы, запись, платёжный документ, показания врача и мужа. Свидетельствовала и Хатидже: рассказывала о вечерах, когда Оксана не могла даже спуститься к сыну. Айше тоже приговорили к реальному заключению.

В коридоре мы встретились в последний день суда: её вели мимо меня. Она остановилась и спросила по-турецки — впервые без привычной улыбки:

— Кто вас обучал? За десять месяцев — и так говорить по-турецки?

— Учительница из Кадыкёя, вышедшая на пенсию. Для вас, Айше ханым, такие люди словно не существуют. Старик в инвалидном кресле на свадьбе вашего сына тоже остался для вас невидимым.

Она не ответила, и её повели дальше.

Приговор ещё не вынесли, когда Айше лишилась своего места в холдинге. Мехмет бей снова занял председательское кресло.

Семейный суд Стамбула постановил оставить Макса с Оксаной. Серкан возражать не стал; согласие на выезд сына с матерью домой подписал сам. Я счёл это его вторым поступком без маминого звонка. Первый был у дверей клиники, когда он отступил и пропустил меня.

Из материнского дома он ушёл. Сейчас управляет одним из отелей, а каждое воскресенье звонит сыну по видеосвязи. По воскресеньям — когда-то так же звонил я.

Документы Оксана получила в нашем консульстве. Через три недели мы втроём сели в самолёт и вернулись домой.

В первую же ночь дочь проспала четырнадцать часов. Максиму хватило полдня, чтобы освоиться в моей квартире; первым другом здесь стал мой кот. С ним я прежде месяцами разговаривал по-турецки, пока учился. Теперь мы с внуком вместе разговариваем с котом по-турецки. Мне кажется, до его понимания нам обоим ещё далеко.

Спустя три месяца Оксана была прежней: работала, снова бегала по набережной, только теперь с коляской. До совершеннолетия Максима она по закону распоряжается его долей — 40% гостиничного дела Демиров, объединяющего восемнадцать отелей. Айше собиралась отослать её домой с пустыми руками, а дочь вернулась распорядительницей этих 40%.

Летом погостить приехал Мехмет бей. Два деда одного мальчика целую неделю просидели с удочками на реке, почти не разговаривая. Нам хватало и этого. Он выучил на моём языке три слова — «внук», «рыба», «спасибо». Произносит их с ужасным акцентом. Я ему об этом не говорю.

В сентябре прилетала Зейнеп. Мы гуляли по городу, и она нашла его похожим на Кадыкёй — только вода, сказала, другая. Мы по-прежнему занимаемся дважды в неделю.

— Доктор бей, а акцент у вас всё такой же ужасный, — поддразнивает она.

Оксана ежемесячно отправляет деньги Хатидже в Трабзон. Та звонит, сердится, запрещает присылать — и всякий раз принимает перевод.

В один из первых домашних вечеров, когда Максим уже уснул, дочь пришла ко мне на кухню и села рядом.

— Пап, я ей тогда сама рассказала. В первый год, один раз, по секрету. Про маму, про то, что ты себя винишь. Прости меня. — Оксана помолчала. — Только ты не виноват. Мама скрывала от тебя, что плохо себя чувствует. Не хотела тревожить. Она сама мне это говорила.