— Ничего особенного. Хотела узнать, вы квартиру уже продали?
— Пока нет. Покупатели наглые, цену сбивают. Мы хотим одно, они дают меньше. Но ничего, подождем.
— А машину?
— Машину продали. Тоже почти даром, но зачем она нам? Старый хлам.
— А дедушкины вещи?
— Разобрали. Одежду отдали, книги выбросили. Часы эти его до сих пор мешаются. Кому нужны старые железки?
Олеся закрыла глаза. Старые железки. Те самые часы, которые дед собирал всю жизнь. Те, что стали ее будущим.
— Понятно.
— А ты чего спрашиваешь? Передумала насчет своего домика? — в голосе Ганны появилась насмешка. — Может, хочешь поменяться? Нам твоя развалюха, тебе какая-нибудь мелочь с продажи квартиры?
— Нет, тетя Ганна. Дом мне нравится.
— Ну смотри сама. В лесу жить — это не в городе чай пить.
— Я знаю.
Она отключилась и долго смотрела на телефон.
Ганна даже не поняла. Никто из них не понял. Они искали деньги в шкафах, переворачивали ящики, срывали с полок книги, потому что были уверены: ценность должна лежать на виду, чтобы ее можно было схватить. А дед спрятал главное в доме, который они презирали, за стеной подвала, среди опилок и банок с соленьями. Там, куда могла добраться только та, кто пришла не за добычей, а за жизнью.
Когда Назар вернулся, лицо у него светилось так, что Олеся поняла всё еще до слов.
— Правда, — сказал он с порога. — Счет есть. Сумма такая, как в письме. Всё оформлено на тебя.
Он подхватил ее на руки и закружил посреди кухни. Рыжик возмущенно спрыгнул со стула, Гром поднялся и завилял хвостом — не по-собачьи, сдержанно, но радостно.
— Мы справимся, — говорил Назар. — Слышишь? Ремонт доделаем. Свадьбу устроим. К морю поедем. Машину купим. Ты больше не будешь считать каждую мелочь.
Олеся смеялась и плакала одновременно.
— Дедушка сдержал слово.
— Да. Еще как…
