— Соседский? — предположил Назар.
— Здесь соседи не так близко. Может, бросили.
Кот, словно понял, потерся о ее ноги и заурчал так громко, что Олеся рассмеялась впервые за много дней.
— Оставим?
— А он уже решил, что остается, — сказал Назар.
— Тогда пусть будет Рыжик.
Кот поднял голову на новое имя, моргнул и снова уткнулся в миску. Так в доме поселился Рыжик. Он быстро освоил кухню, печь, подоконник и старый коврик у двери. Через пару дней уже встречал их, когда они возвращались с работы, ходил по пятам и делал вид, что помогает в ремонте. Дом с ним стал не просто теплее — живее.
Осень стояла мягкая. По выходным Олеся и Назар ходили в лес. Собирали грибы, сухие ветки для растопки, просто гуляли между соснами, слушая, как под ногами шуршит листва. Рыжик часто увязывался за ними, то исчезая в кустах, то внезапно появляясь впереди, будто он был настоящим хозяином этих мест.
Однажды кот остановился возле старого пня и насторожился. Хвост его дернулся, уши прижались. Из густых зарослей донесся слабый писк — не то скулеж, не то плач.
— Там кто-то есть, — прошептала Олеся.
Назар раздвинул ветки. На земле, среди мокрых листьев, лежал маленький серый щенок. Совсем крошечный, с огромными лапами, торчащими ушами и мутными от голода глазами. Он дрожал всем телом, пытался поднять голову и снова бессильно опускался.
— Господи, — Олеся опустилась на колени. — Кто же тебя здесь оставил?
— Скорее всего, привезли и бросили, — мрачно сказал Назар. — Осенью многие избавляются от тех, кто стал лишним.
— Нелюди.
Она протянула руку. Щенок понюхал пальцы и лизнул их сухим шершавым языком. В этом доверчивом движении было столько беззащитности, что решение пришло само.
— Забираем.
— Конечно.
Дома ему устроили место возле печи. Олеся налила теплого молока, размочила хлеб, укрыла малыша старым одеялом. Щенок поел, потом свернулся клубком и почти сразу уснул. Рыжик подошел к нему осторожно, понюхал, потрогал лапой и вдруг лег рядом, прижавшись боком.
— Смотри, — улыбнулся Назар. — Усыновил.
— Не кот, а старший брат.
Имя выбрали быстро.
— Гром, — сказала Олеся, глядя на серую шерсть и необычно серьезную морду. — Вырастет сильным.
Щенок приоткрыл один глаз, будто согласился, и снова заснул.
С этого дня Рыжик и Гром стали неразлучны. Кот делил с ним место у печки, вылизывал ему уши, шлепал лапой, если тот слишком шумно лез к миске. Гром рос быстро. Сначала был чуть больше Рыжика, потом догнал его, потом стал заметно крупнее. Лапы вытянулись, морда стала уже, уши заострились. Шерсть менялась: из мягкой детской превратилась в густую, жестковатую, серую, с темными переливами.
Назар первым начал присматриваться к нему с тревогой.
— Странный он.
— Кто?
— Наш Гром. На собаку не очень похож.
— Потому что дворняжка. У дворняг все бывает.
— Может быть.
Но в декабре сомнения стали слишком явными. Гром уже был размером с крупную овчарку. Двигался бесшумно, низко опуская голову, принюхивался к ветру, мог долго смотреть в темноту за окном, будто слышал то, чего не слышали люди. Глаза у него стали желтыми, внимательными, иногда пугающе умными.
Правду сказал сосед.
Мирон Павлович жил примерно в километре от них. Человек немногословный, крепкий, с лицом, обветренным работой на земле и в лесу. Иногда заходил: то попросить соли, то узнать, не нужна ли помощь, то принести старую газету.
В тот день он пришел хмурый.
— Надо поговорить, Олеся.
— Проходите. Чаю поставить?
