— А как мне разговаривать? — она почти задыхалась от ярости. — Ты совсем разум потерял? Тебе тридцать, у тебя вся жизнь впереди, а она старше тебя больше чем на двадцать лет! Что дальше, будешь сидеть возле неё, когда она совсем состарится?
Лицо Богдана стало жёстким.
— Я люблю её, — сказал он.
Я замерла. Он произнёс это впервые при ком-то другом, открыто, без шёпота и оглядки. И я поверила каждому звуку.
— Любишь? — Галина Савельевна зло усмехнулась. — Это не любовь. Это болезнь. Вы оба потеряли совесть. Подумали бы хоть, что сказала бы Дарина, увидев вас вместе!
Во мне что-то оборвалось. Я до этого молчала, принимая удар за ударом, но её последняя фраза подняла меня на ноги.
— Дарина хотела бы, чтобы мы были живы, — сказала я тихо, но отчётливо. — Моя дочь была доброй. Она умела любить. Она не пожелала бы нам гнить заживо только потому, что её самой больше нет.
— Как вы смеете прикрываться её именем! — почти завизжала Галина Савельевна. — Вы предали память собственной дочери!
— Мы не предавали её, — голос мой дрогнул, но я не отвела взгляда. — Мы оба любили Дарину и всегда будем любить. Но она умерла. А мы остались здесь, с этой болью. И мы имеем право не умирать вместе с ней.
— Не имеете, — отрезала она. — Только не друг с другом. Это противно самой природе.
— Мама, хватит, — Богдан встал между нами, закрывая меня собой. — Уходи…
