Тарас на мгновение замолчал.
— С женой.
Наталья кивнула, не поднимая глаз.
— Чек есть?
— Дома должен быть.
— Передадите.
Катерина слушала так, будто всё происходило в соседней комнате. Гром сел у ее ноги. Он уже не бросался, но тяжело дышал и не сводил взгляда с Тараса. Стоило тому подойти ближе, пес начинал тихо, предупреждающе рычать.
— Собаку тоже будете проверять? — нервно спросила Наталья.
— Собака сейчас не предмет осмотра, — ответила Вера. — А вот с вами нам придется поговорить отдельно.
Тарас криво усмехнулся.
— Пожалуйста. Мне скрывать нечего.
Но усмешка продержалась недолго.
Домой Катерина вернулась уже в темноте. Мирон довез ее на своей старой машине. Гром лежал на заднем сиденье, положив тяжелую голову ей на колени. От его шерсти пахло дождем, кладбищенской глиной и домом — тем домом, который еще несколько дней назад был живым, потому что в нем был Остап.
— Я поднимусь с вами, — сказал Мирон, остановившись у подъезда.
Катерина посмотрела на окна. В кухне было темно. Остап всегда оставлял маленькую лампу над плитой, если ложился раньше нее. Говорил: «Дом не должен смотреть пустыми глазами».
Теперь дом смотрел именно так.
— Не нужно, — тихо сказала она. — Спасибо.
Мирон не стал спорить. Только достал из бардачка клочок бумаги и написал номер.
— Позвоните, если что-нибудь понадобится. В любое время.
Она кивнула, убрала бумажку в карман пальто и вышла.
В квартире стоял запах лекарств, собачьего корма, пыли и давно остывшего чая. На вешалке висела куртка Остапа. Его тапки стояли возле дивана, будто он на минуту вышел в ванную и вот-вот вернется. Катерина сняла пальто, но шарф оставила на шее, даже не заметив этого. Гром обошел комнаты, долго нюхал углы, потом сел перед дверью кабинета и тихо, почти виновато заскулил.
Кабинет был заперт.
В день смерти Тарас сам закрыл его, когда искал бумаги. Катерина тогда почти не понимала, что происходит, и не заметила, как ключ оказался у него в руках. Потом он вернул связку и бросил: «Я ничего не забрал, не бойся». Она была настолько разбита, что даже не спросила, зачем он вообще заходил туда без нее.
Теперь она достала ключи. Пальцы дрожали так сильно, что связка тонко звенела. Замок не сразу поддался. Дверь открылась с сухим скрипом.
Кабинет Остапа был тесным, но всегда казался Катерине отдельным маленьким миром. Стол у окна, старый компьютер, полки с коробками, инструменты, лупа, катушки проводов, тетради с заказами. Остап ремонтировал бытовую технику, иногда брал деньги, иногда помогал соседям просто так — особенно старикам, которым было стыдно просить скидку. На столе стояла чашка с засохшим чайным следом. Рядом лежал блокнот в клетку и несколько отверток.
На первый взгляд всё было привычным. Но потом Катерина увидела, что нижний ящик стола задвинут не до конца. Остап терпеть не мог открытых ящиков. Она потянула ручку. Внутри лежали старые чеки, гарантийные талоны, папки с бумагами. Верхняя папка была раскрыта, из нее торчал угол фотографии.
Катерина вынула снимок.
На нем были Остап и Тарас, гораздо моложе, на фоне недостроенного дома. Того самого дома, который Остап когда-то выкупил у родителей, достроил, потом продал, чтобы купить квартиру и дачу. На обороте почерком мужа было написано: «Тарас опять клянется вернуть долю. Хочу верить, но не могу».
Катерина опустилась на стул.
Она знала, что между братьями давно тянулась какая-то имущественная боль, но Остап почти не говорил об этом. «Семья, Катя. Там всё гнилое, лучше не трогать». Тарас появлялся каждый раз, когда ему были нужны деньги, подпись, ремонт машины, посредничество, совет. Остап злился, обещал больше не помогать, а потом всё равно помогал. Потому что брат. Потому что мать просила. Потому что «не чужой же человек».
Последняя запись в блокноте была сделана за день до смерти.
«18:00 — С. возле киоска. Забрать копию. Катю пока не тревожить. Гром нервничает на Т.»
Катерина перечитала строку несколько раз.
«Гром нервничает на Т.»
Тарас? Или кто-то другой?
