Она сломалась не от раскаяния, как позже осторожно объяснила Вера, а от страха, что Тарас свалит всё на нее. Оказалось, пакет действительно был спрятан в венок перед похоронами. План был нелепым, диким и одновременно расчетливым: во время прощания, когда все смотрят на гроб и вдову, Наталья должна была незаметно вытащить пакет и передать Ярине, а та — выбросить его в контейнер у дороги. Но Гром почувствовал запах Тараса, запах лекарства, запах той драки и того страха, который пережил вместе с хозяином. Он сорвался к венку раньше, чем Наталья успела приблизиться.
Ярина позже призналась, что о смерти ничего не знала, но знала о пакете. Родители сказали ей, будто там лежат документы, которые Катерина украла у семьи. Девушка плакала в кабинете следователя так сильно, что ей вызывали врача.
Тарас в конце концов тоже дал показания, но каждую фразу пытался вывернуть в свою пользу. Он уверял, что не хотел убивать брата. Хотел «успокоить», «нормально поговорить», «решить имущественный вопрос без скандала». После проваленного дела он задолжал крупную сумму неприятным людям и собирался через доверенность продать долю в даче, а потом убедить Остапа молчать. Когда Остап отказался и пригрозил обратиться к юристу, Тарас принес таблетки, которые достал через знакомого. Он рассчитывал, что брат станет вялым, подпишет бумаги, а потом ничего толком не вспомнит.
Но Остап не подписал.
Он боролся.
Катерина узнавала подробности не сразу. Ей передавали их осторожно, небольшими частями, будто боялись, что вся правда целиком переломит ее окончательно. Но каждая часть всё равно ложилась внутрь тяжелым камнем.
Сороковой день выдался тихим, без дождя. Утром Катерина отвезла на могилу живые цветы — не венок. Гром сидел рядом серьезный, седой, будто за эти недели состарился на несколько лет. Катерина долго молчала, потом сказала:
— Прости меня. Я не поняла.
Пес поднял на нее глаза.
— А ты понял, да? Сразу понял.
Гром ткнулся носом в ее ладонь.
После кладбища она поехала к нотариусу. Конверт Остапа лежал на столе — плотный, желтоватый, с аккуратно написанными именами Катерины и Тараса. Тараса привезли не в наручниках, но в сопровождении адвоката и сотрудника. Он выглядел постаревшим, серым, будто из него вынули всю прежнюю самоуверенность. Катерина почти не узнала человека, который шипел ей у могилы и требовал дачу через дверную цепочку.
Нотариус вскрыла конверт.
Внутри было письмо и еще одна копия расписки.
— Читать вслух? — спросила она.
Катерина кивнула.
Голос нотариуса был суховатым, ровным, но слова Остапа всё равно звучали так, будто он сидит рядом, на расстоянии вытянутой руки.
«Катюша, если ты читаешь это, значит, я не успел разобраться сам. Прости. Я хотел уберечь тебя от семейной грязи, а, похоже, только втянул глубже.
Тарас, инструменты отца я оставляю тебе не для насмешки. Вспомни, как он говорил: “Руки мужчине даны, чтобы чинить, а не отнимать”. Ты давно это забыл. Я много раз прощал тебя, потому что ты мой брат. Но прощение не значит, что я позволю тебе ломать жизнь моей жены.
Деньги, которые ты взял, я требовал вернуть не из жадности. Они должны были пойти Катерине на лечение и на ремонт дачи, где она мечтала открыть маленькую мастерскую. Ты знал и всё равно врал.
Если со мной что-то случится, прошу обратить внимание на мои последние разговоры с Тарасом. Копии записей лежат там, где Гром любит спать, но терпеть не может чужие руки».
Катерина подняла голову.
— Где Гром любит спать…
