Она вспомнила старый лежак в прихожей. В день смерти Тарас отодвинул его ногой, когда ходил по квартире. Гром тогда зарычал, а Катерина подумала, что пес мешает людям в самый страшный момент.
— Мы там не смотрели, — прошептала она.
Нотариус продолжила:
«Катя, не вини себя. Ты спасала меня чаще, чем я заслуживал. Если я опять полез разбираться с братом один, значит, упрямство снова победило разум. Живи. Только не отдавай наш дом из страха. И корми Грома нормальным мясом, а не сухой ерундой, которую советует врач. Я с врачом не согласен».
Катерина засмеялась и заплакала одновременно. Смех вышел ломким, мокрым, почти детским. Нотариус сняла очки и отвернулась к окну.
Тарас сидел белый, с провалившимися плечами. Впервые за всё время он молчал.
В тот же вечер Мирон помог Катерине поднять старый лежак Грома. Под подкладкой, в аккуратном разрезе, они нашли маленький диктофон и карту памяти. Остап всегда говорил, что Гром охраняет лучше любого сейфа. Катерина раньше смеялась над этим.
На новых записях были не только угрозы Тараса, но и разговор с Натальей, где она рассуждала, как после похорон «убедить Катерину уехать», а еще звонок с каким-то Русланом, которому Тарас обещал деньги после продажи дачи. Эти материалы не стали волшебной точкой в деле — следствие и без них уже двигалось вперед. Но они сняли последние сомнения, укрепили обвинение и окончательно разрушили версию о случайной смерти и «семейном недоразумении».
Суд начался через несколько месяцев. К тому времени Катерина сильно похудела, привыкла спать с включенной лампой и вздрагивала от каждого звонка в дверь. На заседания она ходила с Мироном, хотя сначала упрямо отказывалась.
— Мне не нужен сопровождающий, — говорила она.
— Я не сопровождающий, — отвечал он. — Я свидетель. И человек с термосом.
Он действительно приносил термос с чаем и бутерброды, которые Катерина чаще всего не могла съесть. В коридорах суда пахло бумагой, мокрой одеждой, дешевым кофе и чужим страхом. Люди сидели на лавках, шептались, вызывали адвокатов, смотрели в пол. Всё оказалось совсем не похоже на громкие истории с быстрым возмездием. Заседания переносились, уточнялись, дробились на бесконечные процедуры. Каждую фразу записывали. Каждую деталь проверяли. На каждое слово находилось возражение, на каждое воспоминание — вопрос.
Катерине пришлось снова слушать записи. Снова слышать голос Остапа в день смерти. В первый раз она не выдержала и вышла в коридор. Ее вырвало в туалете. Мирон ждал у двери с водой и салфетками, ничего не спрашивал и не говорил лишнего.
Потом она вернулась.
Когда ее допрашивали, адвокат Тараса говорил мягко, почти сочувственно, и от этого было еще неприятнее.
— Катерина Сергеевна, верно ли, что вы с мужем спорили из-за его здоровья?
— Верно.
— Вы могли повышать на него голос?
— Могла.
— Вам не нравилось, что он помогал брату?
