«Ваша мама не в пансионате. Она у нас в САРАЕ» — шепнула девочка сыну с командировки

— Пусть она сама ответит, — обратился Николай к журналистке. — Её спросите, не меня.

Марина осеклась. Для её рассказа требовалась запертая дверь; за спиной Николая обе створки оставались открытыми. Журналистка посмотрела на Марину, затем на лавку и двинулась туда. Оператор разворачивал камеру на ходу.

— Галина Борисовна, где вы хотите жить? — мягко спросила девушка, присев перед ней с микрофоном.

Галина Борисовна не отрывала глаз от земли.

— Галина Борисовна, слышите меня? — снова спросила журналистка.

Молчание.

Перед ней стояли незнакомые люди с камерой и микрофоном, у ворот работал мотор машины интерната. Пальцы на коленях Галины Борисовны сжались.

Марина выступила вперёд, загородив брата от камеры, и заговорила в объектив:

— Сами видите: ничего она не понимает. А про него вам известно? Он срок отбывал за избиение, человека едва не убил. Теперь запер мать и обманывает всех.

Она развернулась к Николаю, приблизилась почти вплотную — так же, как при участковом, — и с размаху дала ему звонкую пощёчину. Камера снимала.

Его голова качнулась; на щеке налилось красное пятно. Я смотрела с крыльца и на них самих, и на экран своего телефона. Правая рука Николая медленно поднималась.

Марина ждала в полушаге от него. Оператор не прекращал съёмку. На лавке сидела его мать, всё ещё глядя в землю.

Николай медленно опустил руку, отвёл за спину. Следом убрал вторую, сцепил их там. Марина ждала. Секунду. Ещё одну. Он оставался на месте.

— Снимайте! — закричала она оператору. — Покажите, каким взглядом он на меня смотрит!

Камера работала, но направлена была на неё.

От лавки донёсся Ленин голос:

— Отпусти меня, река!

Она взяла слишком высоко, голосок срывался. Держась за бабушкин рукав, Лена смотрела только на неё и пела — как та велела.

— До зелёного… — хрипло выговорила Галина Борисовна, подняв голову, и остановилась.

Лена продолжала. Бабушка вступила опять, спела строку, за ней другую:

— Там на горке мой порог…

Низкий, сипловатый голос разносился по всему переулку. Журналистка замерла с микрофоном, не дыша; оператор медленно перевёл камеру на лавку.

Песня закончилась. Девушка сглотнула.

— Галина Борисовна, скажите, кто выгнал вас из дома?

Галина Борисовна посмотрела на неё, потом на дочь.

— Марина. — Помолчала. — В мороз. — После паузы её взгляд нашёл меня на крыльце. — Ирина взяла. — Она повернулась к сыну. — Домой.

Марина метнулась к оператору.

— Выключайте! Выключайте, она сама не знает, что говорит!

Схватив мать за рукав пальто, она потянула её к себе. Николай сестры не коснулся: сел рядом с матерью, плечом к плечу, заслонив её собой. Так и остался сидеть. Марина разжала руку.

Санитар ещё постоял, посмотрел на лавку, затем отошёл к машине звонить. Я слышала его слова:

— Здесь бабушка разговаривает. Да, сама. На камеру.

Водитель занял своё место. Белая машина развернулась и уехала, никого не забрав. Марина задержалась посреди переулка, потом направилась к красной машине. На Николая не взглянула. Уехала следом.

Я остановила запись и едва удержала телефон: руки тряслись, он чуть не выскользнул в грязь.

Вечерние областные новости мы смотрели все вместе у Галины Борисовны. В сюжет вошло самое громкое: удар Марины, рука, которую Николай опустил, и материнские слова. Журналистка попросила прислать мою запись без сокращений.

Спустя неделю она уже была у юриста опеки. Марину отстранили, перевод матери в интернат отменили. Начали проверять, на что ушли деньги Галины Борисовны за три года. Позже долг взыскали с Марины через суд.

По всему посёлку уже разошлось, за что Николай отбывал срок. Одни первыми здоровались при встрече, другие вовсе перестали. Сестра больше ему не звонила. Он ей — тоже.

На четвёртый день после передачи Стёпа сам отвёз в опеку в райцентре подписанное согласие. Мне ничего не сказал.

— Ваши документы приняли, — сообщила по телефону инспектор.

Моё назначение опекуном состоялось уже под конец месяца. Мы впятером перебрались в дом Галины Борисовны, где было три комнаты, а печь сохраняла тепло до утра. Николай распорядился в банке о постоянном переводе мне за уход за матерью. На этот раз я деньги приняла.

К последнему дню его отпуска март подсох. По краям луж прихватило морозом, грязь в переулке затвердела. Николай стоял возле ворот в прежней аляске, с той же дорожной сумкой. До автобуса на трассе оставалось двадцать минут, а Лена всё держала его за рукав.

— Летом вернёшься?

— Вернусь.

— Только песню помни. Огонёк, а не огород.

— Огонёк, — повторил он.

У окна сидела Галина Борисовна. Ещё утром мы со Стёпой переставили её кресло, чтобы ворота были видны. Николай посмотрел туда. Мать оставалась с чужой женщиной — это понимали мы оба.

Он поднял руку на прощание. Через открытую форточку донеслось одно слово:

— Езжай.