— Вы знаете, что было с теми счетами и пропавшими деньгами, — сказала я. — Папа умер, так и не сумев защититься. Неужели его имя навсегда останется именем вора? Пожалуйста, расскажите. Я прошу вас ради него.
Василий поднял кружку, но руки дрожали. Он отпил и слишком сильно поставил её на стол. Глаза покраснели.
— Прости, Мариночка. Я струсил. Тогда Владимир велел закупать материалы по завышенной цене, а разницу забирал. Твой отец это увидел. Собирался рассказать совету директоров. Владимир начал ему угрожать.
Я слушала, боясь перебить. Пока звучало то, к чему уже вели документы, но за этим признанием чувствовалось ещё что-то, от чего Василию было особенно тяжело перейти к следующим словам.
— Потом он взялся за меня. Угрожал моей семье, их жизням. Заставил украсть печать и подписать приёмочные документы за Николая. Я испугался. Сделал, что приказали.
Он больше не смотрел на меня.
— Когда твоего отца обвинили, я знал, почему на бумагах стоит его имя. После его смерти не смог там оставаться. Уволился и уехал сюда. Думал спрятаться, а от этого всё равно не спрячешься.
Тот чужой росчерк в папке теперь перестал быть только моей догадкой. Человек, поставивший его, сидел через стол. Я искала свидетельство папиной невиновности и нашла его в признании человека, которому отец доверял. От облегчения и боли руки тряслись одновременно.
Я достала из рюкзака заранее приготовленное заявление для полиции.
— Вы сможете повторить это официально? Дадите показания, чтобы папу оправдали?
Василий посмотрел на бумагу, потом на меня. Он не ответил сразу, и в эти несколько секунд я снова почувствовала, как много зависит от чужого решения. Фотографии оставались фотографиями. Сейчас нужно было, чтобы он перестал молчать.
— Дам. Я перед вами обоими в долгу. И у меня кое-что осталось. Записная книжка: даты, сколько товара действительно пришло, какие суммы Владимир заставлял вписывать. Я всё отмечал. Забери её, там можно проверить.
Он тяжело поднялся, ушёл в дальнюю комнату и вернулся со старой книжкой в кожаном переплёте. Я приняла её обеими руками. Слёзы мешали смотреть на потёртую обложку. Три года папа оставался виновным в чужих разговорах, а теперь у меня были и человек, готовый сказать правду, и записи, которые связывали её с конкретными закупками…
