В одну из этих беспокойных недель Назар позвонил с лестничной площадки.
— Открой. И дверь распахни шире.
Олеся вышла в коридор и остановилась, словно в груди у неё на секунду пропал воздух.
Двое грузчиков осторожно протискивали в квартиру старое пианино — её пианино, давно оплаканное, мысленно похороненное, вычеркнутое из надежд, чтобы не болело каждый день. Крышка была заново отполирована, царапины почти исчезли, молоточки заменили, педаль ходила мягко и послушно.
— Ты его нашёл, — сказала она, и это прозвучало не вопросом.
— Педаль заедала. Теперь нормально.
— Назар Остапович… — голос у неё сорвался ниже обычного. — Ты выкупил бабушкино пианино. И восстановил его.
— Я краснодеревщик. Возвращать старым вещам жизнь — моя работа.
— Это не работа. И ты сам это знаешь.
Он промолчал.
Олеся села, подняла крышку и коснулась клавиш. Первый аккорд разошёлся по квартире, где ещё недавно не было ни занавесок, ни мягкого света, ни места для музыки. Назар стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, и слушал неподвижно. В эти минуты его броня будто стала прозрачной, и Олеся увидела внутри то самое стекло — тонкое, уязвимое, живое, о котором успела предупредить София Григорьевна…
