Когда Олесю выписали, кухня Назара на несколько вечеров стала похожа на штаб. На столе стояли кружки без блюдец, блокнот, распечатки, старый карандаш, которым Назар отмечал фамилии, и телефон Марты, не умолкавший даже во время ужина.
Марта взяла на себя шумную часть: запросы, разговоры с прежними знакомыми Артёма, слухи, расписки, жалобы, имена женщин, которым он мог причинить такой же вред. Она листала бумаги с видом человека, который уже видит не мужчину, а схему, и собирается разобрать её до последнего винтика.
— Обычный крикливый петух, — сказала она, не поднимая глаз от распечатки. — Раздувается, пока уверен, что курятник принадлежит ему. А стоит запахнуть дымом — побежит первым. Мы ему этот дым устроим.
Назар занимался тем, что умел лучше: тихими связями среди оценщиков, скупщиков старой мебели и мастеров. Ему нужно было найти бабушкино пианино. Артём, скорее всего, считал их смешной помехой: беременная женщина, её молчаливый столяр и сестра из местной газеты. Он не понимал, что эта помеха уже разбирает его жизнь по доскам, проверяя каждый гнилой стык.
Во вторник Софии Григорьевне стало хуже, и её перевели в отдельную палату под постоянное наблюдение. В четверг Назар привёз к ней Олесю.
Палата была тесной, с узким окном на больничный двор. София Григорьевна сильно похудела, щеки запали, но глаза оставались ясными и живыми, будто болезнь трогала только тело, а внутренняя упрямая сила до последнего отказывалась сдавать позиции. Она приподнялась на подушках, увидела Олесю, потом посмотрела на сына.
— Назарчик, ущипни меня. Или сразу скажи, что я уже в другом мире и там начали исполнять мои желания.
— Мам, лежи спокойно.
— Спокойствие мне противопоказано, я от него тут быстрее зачахну. Это настоящая женщина? Ты её не вырезал у себя в мастерской из хорошего дуба?
— Настоящая.
— Тогда садись ближе, дочка. Дай разглядеть. Он тебя не запугал? В подвале не держит? Мебельными секретами не шантажирует? Если что, моргни. Я тут с процедурными сёстрами договорюсь, они ему такую капельницу организуют, что неделю будет табурет от тумбочки по паспорту отличать.
Олеся рассмеялась и села рядом, осторожно взяв её сухую горячую руку.
— Не запугал. Сумку починил, кефир купил.
— Кефир! — София Григорьевна всплеснула свободной рукой. — Назар, ты превзошёл себя. Для него кисломолочное — почти серенада под окном. Он мне как-то яблоки принёс, так я потом неделю всем рассказывала: сын неожиданно проявил страсть.
— Мам, может, не надо?
— Надо. У меня развлечений мало. Вчера соседка пыталась открыть пакет ряженки вставной челюстью. Или вставную челюсть ряженкой, я не сразу поняла. В итоге ряженка взлетела до потолка, санитарки решили, что трубы прорвало. А я, между прочим, полезный совет дала: пятна от яркого антисептика с халата аспирином выводятся. Таблетку размять, воды каплю — и тереть. За такие знания меня здесь уважают.
Олеся смеялась уже свободнее, без той зажатости, с которой вошла в палату. София Григорьевна смотрела на неё с тёплой внимательностью, будто успевала за несколько минут увидеть больше, чем другие замечали за годы. Потом лицо её смягчилось.
— Скажу прямо, дочка. Снаружи мой сын как бронированный сейф: замков много, ручки нет, код он сам куда-то дел. А внутри стекло. Тонкое, звонкое. Сразу не увидишь. Но если увидишь — береги.
— Договорились, — тихо ответила Олеся.
Назар отвернулся к окну, словно во дворе внезапно произошло что-то важное.
София Григорьевна наклонилась к Олесе и зашептала уже заговорщически:
— И ещё. Он храпит только на левом боку. Подушку клади справа, он перевернётся и замолчит. Двадцать лет проверяла. Метод научный.
Через неделю она ушла. Тихо, ночью. Назар взял на себя похороны, документы, звонки и все те неизбежные дела, из-за которых горе приходится раскладывать по папкам и выполнять в правильном порядке. При людях он был собран, даже слишком. Только ночью Олеся услышала из его комнаты глухой сдавленный звук и сразу поняла, что это.
Она лежала до рассвета, положив ладонь на стену, но не вошла. Ему было нужно право на боль без свидетелей.
Утром Назар вышел на кухню, поставил турку на огонь и спросил:
— Сахар?
— Без.
— Хорошо. Он всё равно закончился.
Олеся улыбнулась. Назар — нет. Зато чашку поставил перед ней осторожно, двумя руками, будто передавал не кофе, а что-то хрупкое.
После всех церемоний нотариус передал им конверт. Внутри были письмо, тонкое золотое кольцо с гранатом и завещание: дом у озера за городом София Григорьевна оставляла им обоим в равных долях.
— Она догадывалась? — спросила Олеся, держа кольцо на ладони.
Назар прочитал письмо, остановился на одной строке и положил лист на стол.
— Писала, что сразу поняла: мы слишком торопились. Но видела, как я смотрю на тебя, когда думаю, что никто не замечает. Ей этого хватило.
— У тебя была очень зоркая мама.
— Она двадцать лет подкладывала подушку справа. Опыт большой.
Олеся надела кольцо. Оно село так точно, будто его действительно берегли для её руки…
