Катя закрыла глаза, ее плечи поникли, и она тяжело, с надрывом вздохнула, выпуская наружу боль, которую копила в себе месяцами:
— Так давно, Илюша… Так страшно давно, что я даже не знаю теперь, твоя ли это родная дочь Машка спит у меня на руках, или нет… Прости меня.
Тормоза визгнули, машину резко вильнуло на обочину.
— Так чего же ты все это время молчала, как партизанка?! Почему не сказала мне сразу?! — взорвался Илья, отчаянно ударив кулаками по рулю, чуть не разбудив своим криком спящую дочь.
— Я пыталась, Илья! Я правда пыталась до тебя достучаться в самом начале, когда он только-только начал руки распускать и намеки делать… Помнишь ту ночь, когда я просила тебя с ним поговорить? А ты отмахнулся, струсил, сказал, что я придумываю.
А потом… потом твой отец, прижав меня к стене, очень ясно и доходчиво дал понять, что если я тебе хоть слово пискну, пойду жаловаться, то всем нам будет очень плохо: ты после его «воспитания» в реанимации инвалидом окажешься, а я с грудным ребенком на руках на улице под забором сдохну, — ответила Катя глухим, абсолютно бесцветным голосом человека, потерявшего надежду.
— Боялась я его до судорог, Илья, ты-то, зная его характер, лучше других должен меня понять… Впрочем, если ты сомневаешься, хочешь, мы прямо завтра поедем в клинику, можем тест ДНК на отцовство сделать. А там уж, когда правду узнаем, ты сам и решишь, как нам всем быть дальше. Я любой твой выбор приму.
Возникла долгая, звенящая пауза, нарушаемая лишь тихим посапыванием ребенка и шумом ветра за окном.
— Не хочу я никаких тестов! Не нужны они мне! Машка — это моя любимая, родная дочь, а ты — моя единственная, любимая жена! Вы ни в чем перед Богом и передо мной не виноваты! Я один во всем виноват! Я был слепцом и трусом! Не замечал, что прямо под моим носом в моем собственном доме творится…
