— Виктор Андреевич.
В этих двух словах было сразу слишком много: узнавание, усталость, страх, облегчение. Всё мелькнуло на его лице и тут же исчезло.
Виктор сказал, что хочет поговорить. Не обвинять. Не скандалить. Просто поговорить.
Павел помолчал, обернулся в квартиру и крикнул, что выйдет на пять минут. Потом прикрыл дверь за собой.
Они остались на лестничной площадке третьего этажа под мутной подъездной лампочкой. Где-то выше хлопнула дверь и стихла.
Виктор спросил прямо:
— Что на самом деле происходило между тобой и Дарьей в последние месяцы перед ее исчезновением? Не то, что ты говорил милиции. А как было.
Павел долго смотрел на облупленную стену напротив. Потом заговорил тихо и ровно, как человек, который давно всё это пережевал, но всё равно не хочет вытаскивать наружу.
Он сказал, что был влюблен. По-настоящему. Так, как любят в двадцать лет: без меры, без тормозов, без понимания границ.
Да, он ревновал. Да, иногда встречал ее там, где она не ждала. Он не оправдывался, просто признавал факт: вел себя плохо.
Дарья несколько раз говорила ему об этом прямо. Он обещал исправиться. Некоторое время держался. Потом снова срывался.
В августе она сказала, что хочет расстаться.
Павел просил не торопиться. Она подождала неделю или две. Потом сказала окончательно.
Виктор слушал и смотрел на него. Павел говорил без попытки выглядеть лучше, чем был. И это было странно. Люди, которые двадцать лет живут под чужим подозрением, обычно либо яростно защищаются, либо закрываются намертво.
Павел не делал ни того, ни другого.
Виктор достал дневник. Открыл июньскую страницу и показал запись, где Дарья писала, как Павел встретил ее у школы, хотя она не говорила ему, во сколько выйдет.
Павел прочитал. Лицо почти не изменилось, только на скулах выступили желваки.
— Было, — сказал он. — Помню. Глупо было. Я уже тогда понимал. Она разозлилась, мы поссорились, потом помирились. Это не оправдание. Просто так было.
Виктор перевернул страницу и показал майскую запись перед вырванным листом. Там Дарья писала, что устает от его контроля и начинает бояться говорить, куда идет.
Павел читал долго.
Когда поднял глаза, Виктор увидел в них не злость и не привычную вину. Скорее горе.
— Я не знал, что она так это воспринимала, — тихо сказал Павел. — Если бы знал… может, вел бы себя иначе. Может быть.
Виктор спросил, где он был в тот сентябрьский вечер. Не потому, что не знал ответа. Он хотел услышать это от него самого, без протокольных формулировок.
Павел ответил сразу:
— У Сереги Мухина. Сидели до полуночи, слушали музыку. Он до сих пор в соседнем доме живет. Можете проверить.
Он смотрел прямо. Глаза не бегали, руки не дергались.
Потом Павел добавил то, чего Виктор не ожидал:
— Если хотите искать дальше, спросите у того, кто ей велосипед чинил.
Виктор не сразу понял.
Павел объяснил. Дарья как-то рассказывала о соседе, который помог ей во дворе. Но рассказывала странно: начала говорить, потом будто осеклась и перевела тему. Павел тогда не придал этому значения. После исчезновения вспомнил, но не знал, что с этим делать. В милиции не сказал: казалось слишком размытым, слишком незначительным.
Виктор стоял на площадке и чувствовал, как внутри что-то медленно и неприятно сдвигается.
Сосед, который чинил велосипед.
Артем Савельев.
Имя, которое он прочитал в дневнике три дня назад в одном коротком эпизоде с добрыми словами и детской благодарностью.
Виктор убрал тетрадь в карман. Поблагодарил Павла сухо и коротко — больше слов не нашлось.
Павел кивнул и взялся за дверную ручку. Уже уходя, он остановился и, не оборачиваясь, сказал:
— Я двадцать лет жил с ощущением, что весь город считает меня виновным. Привык. Но легче не стало.
Дверь закрылась.
Виктор спустился по лестнице и вышел во двор. Холодный сырой воздух ударил в лицо. Пахло мокрой листвой и близкой зимой.
Он остановился у подъезда, достал дневник и нашел запись от 23 января. Перечитал эпизод с велосипедом. Перечитал имя.
Дядя Артем.
Он жил через этаж все эти годы. Здоровался каждое утро. Приходил на собрание с листовками в руках.
Виктор убрал тетрадь и пошел к машине.
Ему нужно было вернуться домой и читать дальше. Он уже чувствовал: ответ там. Просто он еще не дошел до нужной страницы.
Домой Виктор вернулся во второй половине дня. Марина была на работе: она работала бухгалтером в городской больнице, уходила в восемь, возвращалась около шести.
У него было несколько часов тишины, и он использовал их целиком.
Он сел за кухонный стол, открыл тетрадь на июльских страницах и читал, почти не моргая. Чай остыл нетронутым. За окном моросил мелкий дождь, тихо стучал по жестяному подоконнику, и этот звук не мешал, а будто отгораживал кухню от всего мира.
В июле Дарья писала о лете. Как они с Ольгой ездили на велосипедах за город и нашли поляну у реки, где трава стояла по пояс. Как поступление в университет казалось одновременно совсем близким и невозможным: документы уже поданы, осталось ждать результатов.
Писала, что с Павлом они окончательно расстались в конце июня. Первые две недели она скучала, а потом перестала и сама этому удивилась.
Про Савельева в июле не было ничего.
Виктор перевернул страницу….
