В мартовских записях Дарья впервые упомянула Павла Емельянова. Почти мимоходом: Павел из параллельного класса предложил вместе сходить на вечер в техникум, где будет живая музыка и «все свои». Она писала, что не знает, идти ли, потому что Павел странный: может целый день молчать, а потом вдруг говорить обо всём сразу.
Но симпатичный. И на гитаре играет хорошо.
Виктор помнил Павла Емельянова. Невысокий, темноволосый, всегда серьезный. Учился в техникуме на слесаря, был на два года старше Дарьи.
Несколько раз приходил за ней домой. Звонил в дверь, здоровался с Виктором, ждал в коридоре. Марина его недолюбливала: говорила, что он смотрит исподлобья и никогда нормально не улыбается. Виктор тогда отмахивался. Парень как парень. Молодые все такие.
После исчезновения Дарьи милиция допрашивала Павла трижды. Виктор знал это из материалов, которые ему позже дали посмотреть. Алиби у Павла было: в тот вечер он сидел у приятеля, и приятель это подтвердил.
Но приятель был его же однокурсником. Следователь Ларионов тогда осторожно сказал Виктору, что алиби, подтвержденное одним-единственным другом, не самое прочное в мире.
Из кухни донесся голос Марины: она спросила, будет ли он ужинать.
Виктор ответил, что сейчас придет.
Он закрыл тетрадь, положил ее на журнальный столик и поднялся. Ноги затекли от долгого сидения.
За ужином они почти не говорили. Марина рассказывала про сестру, про ее новую кухню, про соседей, с которыми та поссорилась из-за парковочного места. Виктор слушал, кивал, но думал о другом.
О первой фразе в дневнике.
Дарья не стала бы писать такое просто так. Она не была человеком, который бросает слова без смысла. Если она написала, что папа не должен знать, значит, было что-то конкретное.
Что-то, известное ей уже в январе 1998-го.
За восемь месяцев до исчезновения.
Марина убрала тарелки и включила телевизор. Виктор вернулся в гостиную, снова сел в кресло и взял тетрадь. Марина посмотрела на него с порога, но ничего не сказала. Просто ушла в спальню.
В апрельских записях Дарья писала о Павле уже теплее и подробнее. Они начали встречаться. Она рассказывала, как они гуляли вдоль реки, как он говорил ей о машинах и почему-то о созвездиях — две совершенно разные темы, которые у него странным образом складывались в одну историю.
Дарье нравилось, когда человек мог говорить о разном и не теряться.
Но в мае тон изменился.
Павел начал ревновать. Сначала к однокласснику, который просто донес ей сумку после уроков. Потом к старшему брату Ольги, который однажды подвез их на машине.
Дарья писала, что сначала ей даже было приятно: значит, ему не всё равно. Но потом приятное исчезло, а осталась усталость.
Одна майская запись обрывалась на середине. Страница была вырвана очень аккуратно, почти по линейке. У корешка осталась только тонкая полоска бумаги.
Виктор провел по ней пальцем.
Дарья сама вырвала эту страницу уже после того, как написала. Значит, там было что-то, чего она не захотела оставлять даже в дневнике, который прятала от всех.
Он закрыл тетрадь и долго сидел в тишине. За стеной в спальне бормотал телевизор — Марина всегда засыпала под новости. Во дворе хлопнула дверца машины. Потом всё стихло.
Виктор смотрел на темно-синюю обложку и думал о том, что его дочь была не только той улыбчивой девочкой с фотографии, по которой он горевал двадцать лет. Она была живой, сложной, настоящей. Со страхами. С тайнами. С вырванными страницами.
А он, ее отец, ничего этого не знал.
В понедельник утром Виктор проснулся раньше будильника. Марина еще спала. Он тихо прошел на кухню, поставил чайник и сел за стол с тетрадью.
За окном было серо и сыро — обычное октябрьское утро в их городе, когда небо и земля сливаются в один унылый цвет, и уже невозможно понять, где заканчивается туман и начинается плохое настроение.
Он читал июньские записи.
Дарья писала о выпускных экзаменах, о том, как по ночам зубрила биологию, как Ольга приходила с конспектами, и они засыпали прямо за столом, уткнувшись в учебники. Писала, что после выпускного хочет пойти с классом к реке встречать рассвет: так делали все, это была традиция.
Писала о платье, которое они с Мариной выбирали трижды, потому что первые два почему-то не подходили по цвету.
Живая, обычная жизнь.
И рядом с этой жизнью — Павел Емельянов, который в июне уже не просто ревновал, а появлялся там, где его не ждали. Один раз встретил Дарью после школы, хотя она не говорила ему, во сколько выйдет. В другой раз позвонил Ольге и спросил, где Дарья, хотя Дарья была дома и могла сама ответить на звонок.
Дарья записала это коротко:
«Не понимаю, зачем он так делает. Наверное, просто скучает».
Виктор дочитал июньские страницы и закрыл тетрадь. Налил чай и посмотрел в окно. Во дворе дворник упорно сгонял мокрые листья к бордюру. В такую погоду это занятие было почти бессмысленным, но дворник делал свое дело с лицом человека, выполняющего важную миссию.
Виктор думал о Евгении Матвеевиче Ларионове.
Именно Ларионов вел дело Дарьи с самого начала, с того первого дня, когда Виктор пришел в отдел и сказал, что дочь не вернулась домой. Высокий, сухой мужчина лет пятидесяти, с привычкой смотреть чуть мимо собеседника — не от невнимательности, а будто он всегда думал сразу о двух вещах.
В первые месяцы Виктор встречался с ним десятки раз. Потом реже. Потом Ларионов ушел на пенсию, лет восемь назад, и связь потерялась.
Но Виктор знал, что он по-прежнему живет в городе. В соседнем квартале, в доме с зелеными балконами у автобусной остановки. Как-то он видел его в продуктовом магазине: Ларионов стоял у кассы с корзиной и выглядел почти так же, как двадцать лет назад, только волосы стали совсем белыми.
Марина вошла на кухню в семь утра, уже одетая. Увидела тетрадь на столе, налила себе кофе и села напротив.
Они немного помолчали.
Потом Виктор сказал, что хочет съездить к Ларионову.
Марина подняла глаза. Не стала кричать. Не стала отговаривать. Просто спросила:
— Зачем?
