Они сели в машину. Он завел двигатель, но не тронулся сразу. Сидел и смотрел перед собой: на серую улицу, мокрые тополя, небо, которое, как всегда в октябре, ничего хорошего не обещало.
Марина молчала рядом.
Потом Виктор подумал о Павле Емельянове.
О человеке, который двадцать лет жил в этом же городе с чужим подозрением на плечах. Молча. Без жалоб. Растил детей, ходил на работу. Открыл дверь на лестничной площадке и говорил честно, не пытаясь выглядеть лучше.
И сказал напоследок: двадцать лет с ощущением, что весь город считает тебя виновным, — и легче не становится.
Савельев несколькими строками на листке уничтожил две жизни.
Дарью — буквально.
Павла — иначе, но тоже по-настоящему.
Виктор тронул машину.
Дома он прошел в комнату, открыл ящик письменного стола и достал тетрадь в темно-синей обложке.
Подержал ее в руках.
Потертый угол. Пожелтевшие страницы. Почерк с наклоном влево.
Эта тетрадь пролежала в темноте двадцать лет и в конце концов сказала всё, что должна была сказать.
Дарья писала ее для себя? Или всё-таки для него, будто знала, что однажды он найдет?
Виктор не знал ответа.
Наверное, уже никогда не узнает.
Он убрал дневник обратно в ящик и закрыл его.
За окном город жил своей обычной жизнью. Окно на втором этаже напротив не светилось.
Впервые за двадцать лет оно было темным не потому, что хозяин лег спать, а потому, что хозяин больше не вернется.
Теперь это был просто темный прямоугольник в стене обычного панельного дома, каких в этом городе сотни.
Виктор долго смотрел на него.
Потом отошел от окна и задернул штору.
