По вечерам, когда Данило и Павло Миронович засыпали, я иногда звонила Софии. Мы познакомились ещё во время учёбы: она готовилась стать специалистом по коррекции развития, я — логопедом, а практику проходили вместе. София никогда не жалела меня показательно. Она слушала, думала и говорила прямо, даже если ответ было неприятно слышать.
— Ты давно не звонила, — начинала она. — Как ты на самом деле?
— Нормально. Немного устала.
— «Нормально» и «немного» — два удобных слова, за которыми ты прячешь всё остальное.
Я смеялась, потом постепенно рассказывала правду: Богдан всё чаще задерживается, всё реже спрашивает о моём дне, а я не могу вспомнить, когда в последний раз делала что-то только для себя. София выслушивала и советовала уйти.
— У нас ребёнок, — возражала я.
— Ребёнок — причина быть хорошими родителями. Но это не обязанность жить рядом с мужчиной, который перестал тебя замечать.
— Он замечает. Просто сейчас всем трудно.
После этих слов София обычно ненадолго замолкала.
— Оксана, ты не преувеличиваешь происходящее. Ты, наоборот, делаешь его меньше, чтобы суметь остаться.
Ответа у меня не находилось. После разговора я сидела в тёмной кухне, пока чай не остывал, а затем возвращалась в спальню и ложилась рядом с человеком, от которого с каждым месяцем становилась дальше.
София была права, но принять это означало бы разрушить систему, на которой держался каждый мой день. Если перестать говорить себе, что Богдан просто устал, пришлось бы спросить, почему устаю я и всё равно остаюсь рядом со всеми. Если признать его равнодушие, пришлось бы решать, куда идти с ребёнком и больным свёкром. Поэтому я уменьшала факты до удобного размера, складывала их в дальний угол сознания и называла терпением то, что всё больше напоминало страх перед переменами.
Планшет между тем всё сильнее менял жизнь Павла Мироновича. Он учился набирать сообщения, читал новости, просил проверить погоду, находил статьи о восстановлении. Скорость оставалась небольшой, но каждую неделю пальцы двигались чуть увереннее. Я воспринимала это как бесспорный успех.
Странности заметила не сразу. Однажды вошла без стука, потому что в коридоре шумел Данило и я решила, что свёкор всё равно слышал меня. Павло Миронович торопливо закрыл открытое окно на экране. Насколько позволяла рука, движение было почти резким. Когда он поднял голову, лицо уже стало невозмутимым — даже слишком.
Я поставила таблетки и сделала вид, что ничего не увидела. Через несколько дней произошло то же самое. На этот раз мне показалось, что на экране была переписка: короткие строки, поле для ответа, значки вложений. С сыновьями он общался при мне, поэтому собеседником был кто-то другой.
Спрашивать я не стала. Болезнь не отнимает у взрослого человека права на личную переписку. Однако мысль о спрятанном окне возвращалась снова и снова. Кто мог терпеливо ждать его ответов, на которые уходили часы? Зачем Павло Миронович скрывал эти разговоры именно от меня?
Однажды он заметил мой невольный взгляд и будто извинился одними глазами. Не испугался и не рассердился — попросил потерпеть. Я прочитала в этом выражении: «Не хочу тревожить тебя раньше времени». Именно поэтому промолчала. Между нами уже существовало доверие, которое не требовало проверки чужого экрана.
Позже я поняла: пока сыновья обсуждали его квартиры, Павло Миронович по одной букве прокладывал собственный путь к решению. Он никому не угрожал, не спорил и не просил уважения. Он просто собирал силы, документы и слова, чтобы однажды ответить всем сразу…
