Весной приехали Остап с Марьяной. Они навещали отца примерно раз в полгода, заранее выбирая удобное для себя время. Марьяна вошла в длинном пальто, оглядела прихожую быстрым оценивающим взглядом и принесла в комнату яркий букет в шуршащей плёнке.
— Папочка, как ты? — произнесла она с улыбкой, не ожидая ответа.
Сразу после этого достала телефон, сделала снимок рядом с креслом, поправила волосы и сфотографировалась ещё раз. В коридоре она тихо заметила мне, что в комнате тяжёлый запах и стоило бы чаще открывать окно. Я проветривала каждое утро, меняла бельё и следила за чистотой. Но в помещениях, где годами живёт тяжело больной человек, всё равно остаётся особый запах лекарств и слабости. Объяснять это Марьяне я не стала.
Остап провёл с отцом около сорока минут. Сначала рассказывал о строительных объектах, разрешениях и деловых проблемах. Павло Миронович слушал молча. Потом голос старшего сына стал мягче и доверительнее.
— Пап, квартира в старом районе пустует. Ты туда уже вряд ли вернёшься. Может, переоформим её на меня? Я буду сдавать, появится доход. Или продадим, если ты решишь, что так лучше.
Свёкор не потянулся к планшету. Он медленно повернул голову к стене. В этом движении было настолько ясное «нет», что дополнительные объяснения не требовались.
Остап подождал, поднялся и бросил:
— Ладно. Поправляйся.
В коридоре он спросил у меня, всё ли отец понимает и способен ли вообще здраво рассуждать. Я ответила, что разум Павла Мироновича не пострадал. Остап назвал его поведение странным и пошёл собираться. Марьяна на прощание предложила помощь с уходом. Услышав, что я справляюсь, она кивнула с нескрываемым облегчением.
Тарас приезжал чаще, обычно без Ларисы. На кухне он пил чай и рассказывал о несправедливом начальнике, сломавшейся машине, шумных соседях. Жаловаться он умел легко, с самоиронией, поэтому в иных обстоятельствах мог бы быть приятным собеседником. Но почти каждый его визит заканчивался просьбой.
Однажды он вернулся из комнаты отца и неловко потёр ладони.
— Оксана, до зарплаты не хватает пятидесяти тысяч. Можно попрошу у папы? Ты не будешь против?
— Это не мои деньги, Тарас. Решать должен он.
Я слышала их разговор через приоткрытую дверь. Тарас назвал сумму, добавил, что вернёт после зарплаты. Павло Миронович согласился. Я помогла провести перевод с его счёта, потому что сама управляла платежами по его прямому разрешению. Деньги Тарас не возвращал — ни тогда, ни после.
Доступ к счёту свёкор доверил мне только потому, что сам уже не справлялся с мелкими клавишами и подтверждениями. Перед каждым переводом я показывала ему сумму на экране и ждала нашего условного знака. Он медленно закрывал глаза, лишь после этого я нажимала кнопку. Деньги оставались его деньгами, а моя роль сводилась к рукам, которых ему не хватало. Тарас это знал, однако разговаривал со мной так, словно достаточно получить моё согласие и можно не замечать отцовского решения.
Перед уходом ему позвонила Лариса. Громкая связь осталась включённой, и её быстрый голос разнёсся по коридору:
— Ты получил деньги? И про дачу не забудь спросить. Надо всё оформить, пока он ещё соображает. Потом окажется поздно.
— Лариса, не сейчас, — пробормотал Тарас.
— А когда? Остап тоже тянет. Думаете, имущество само нас дождётся?
Тарас отключил связь и мельком взглянул на меня. Виноватая улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Он поблагодарил за чай и ушёл.
Я вошла к Павлу Мироновичу. Он смотрел в окно, медленно и намеренно сжимая пальцы левой руки. Это был не спазм, а кулак человека, который старается не показать гнев. Я переставила воду ближе. Он встретился со мной взглядом, и на мгновение мне захотелось уйти куда-нибудь далеко — не от него, а из жизни, где одни дети делят имущество живого отца, а другой прячется за моей готовностью всё вынести.
Я не сказала ни слова. Павло Миронович тоже молчал. Но именно тогда между нами возникло тихое понимание: мы оба уже видели истинные лица его сыновей, хотя ещё не знали, к какому решению приведёт эта общая ясность…
