Поздней осенью позвонил Остап. Его номер сохранился в телефоне, хотя после суда мы не общались. Несколько секунд я смотрела на имя, затем ответила.
— Оксана, можно зайти?
— Зачем?
— Поговорить. Без адвоката и бумаг.
Я переспросила, о чём именно, но он после паузы повторил только: поговорить. Мы договорились на воскресенье, когда Данило будет у отца.
Остап пришёл один, без Марьяны. В руках не было ни букета, ни бутылки, ни папки. Он аккуратно снял пальто, разулся и прошёл на кухню. Осматривался не с привычной хозяйской оценкой, а словно искал след человека, которого здесь никогда не видел.
На плите стояла кастрюля.
— Та самая? — спросил он.
— Та самая.
— Отец действительно выбирал сам?
— Сам. Хотел толстое дно и крепкие ручки. Писал, что такая вещь служит долго.
Остап несколько секунд смотрел на крышку. Я включила чайник. Мы сели напротив друг друга и долго молчали. За окном опадали последние жёлтые листья. В прежние годы старший брат не выдержал бы такой паузы и заполнил её деловым предложением. Теперь позволил ей остаться.
— Я виноват, — сказал он наконец.
Фраза далась ему нелегко. Остап сцепил пальцы и продолжил:
— Перед отцом. Перед тобой. Я приезжал раз в полгода и считал, что исполняю долг. Привозил дорогую вещь, рассказывал о работе и уезжал с чувством, будто сделал достаточно. В последний год думал о квартире чаще, чем о том, что он каждый день лежит и всё понимает.
Я слушала, не помогая ему подобрать более удобные слова.
— Я привык решать вопросы деньгами. Когда надо было увидеть человека, видел актив, который простаивает. Даже на похоронах думал об организации, потому что так легче, чем признать: я почти не знал, как жил отец последние годы.
Чайник щёлкнул. Я налила воду и поставила кружку перед ним.
— Я не пришёл просить прощения, — добавил Остап. — Ты не обязана его давать. Просто хотел, чтобы ты знала: теперь я понимаю, что сделал и чего не сделал.
— Я тебя слышу.
Он поднял глаза, будто ожидал большего.
— Это не означает, что я простила или забыла, — пояснила я. — Но слышу. И верю, что сейчас ты говоришь честно.
— Наверное, это всё, на что я могу рассчитывать.
Мы пили чай и осторожно перешли к другим темам. Остап спросил, как Данило, нравится ли ему в школе и новая комната. Потом впервые по-настоящему спросил, как живу я, и дождался ответа, не переводя разговор на себя.
У двери он остановился.
— Можно когда-нибудь увидеться с Данилом?
— Спроси у него.
Остап удивился, но быстро понял. Я позвонила сыну, который находился у Богдана, объяснила, кто хочет поговорить, и передала телефон.
— Привет, Данило, — начал Остап. — Я хотел узнать, можно ли как-нибудь прийти к тебе.
Я вышла на кухню и не слушала дальше. Это был их разговор. Через несколько минут Остап вернул телефон. На лице читалась растерянность, которая часто появляется у взрослых после прямого ответа ребёнка.
— Он разрешил, — сообщил Остап. — Но велел предупреждать заранее, потому что у него расписание.
Я засмеялась.
— Весь в деда, — тихо сказал он.
В его голосе было столько боли и нежности, что я не стала отвечать. Просто кивнула.
После ухода Остапа я постояла в прихожей. Это не было примирением, и прошлое не исчезло от одного честного разговора. Но там, где прежде существовали только требования и расчёт, впервые появилась ответственность. Иногда для начала достаточно именно этого — не прощения, а точного признания собственной вины…
