Минуты тянулись медленно. Влажный холод проникал под одежду. Затем в глубине здания появилась Лидия Степановна. Она шла без поддержки, в таком же синем халате, как женщины возле крыльца. Мама всегда была маленькой, но теперь будто стала ещё ниже, немного ссутулилась. Увидев меня, она остановилась посреди коридора.
Узнала сразу. За одно мгновение с её лица словно сошла тяжесть, которую она слишком долго носила в одиночестве. Облегчение смешалось с такой болью, что я стиснул челюсти. Мама приблизилась к двери и прижала ладонь к стеклу. На тонких пальцах выступали синие жилки, на безымянном оставалось обручальное кольцо, которое она не снимала после смерти отца. Я приложил свою ладонь с другой стороны. Между нами лежала прозрачная холодная преграда.
— Богдан… Богданчик… — повторяли её губы.
Она заговорила торопливо. Звука я не слышал, разбирал только отдельные слова: «квартира», «Оксана», «не верь». Позади появился работник в синей форме и положил руку маме на плечо. Не грубо, однако достаточно твёрдо. Лидия Степановна возразила, указала на меня и снова коснулась стекла. Сотрудник что-то спокойно объяснил и повёл её обратно. Мама оглядывалась до самого поворота. Её взгляд был осмысленным, внимательным и живым — ничего похожего на беспомощность, описанную в документах.
Я продолжал держать ладонь на стекле, хотя за дверью уже никого не было. Хотелось запомнить не синий халат и чужой коридор, а то мгновение, когда мама узнала меня. Оно опровергало все бумаги убедительнее любых слов, хотя само по себе ещё ничего не меняло. Больше всего давило сознание, что всё это время она оставалась совсем рядом: до неё можно было доехать обычным автобусом, пройти несколько шагов от остановки, нажать кнопку домофона. Только я находился далеко и верил объяснениям Оксаны, а мама каждый день смотрела в окно, не зная, когда кто-нибудь наконец задаст правильный вопрос.
Молодая сотрудница вновь вышла ко мне.
— Простите. Мы обязаны выполнять распоряжения действующего опекуна.
— Я понимаю, что решение принимали не вы. Скажите хотя бы, как давно мама здесь и как себя чувствует.
— Она живёт у нас около года. Ведёт себя спокойно, читает, иногда помогает другим постояльцам. Часто сидит возле окна.
Всю жизнь мама смотрела не в окно, а на работу, которая ждала её рук: огород, крыша, банки с вареньем, голодный внук после школы. Теперь дни проходили в одинаковом халате и ожидании. Я поблагодарил девушку и сказал, что вернусь. Она по привычке напомнила о согласовании с опекуном, но прозвучало это уже не так уверенно.
На остановке я сел на промёрзшую лавку. Автобус ещё не показался. В вещмешке лежала пачка сигарет на случай особенно тяжёлого дня. Полгода я не курил, но сейчас всё же достал одну. Дым оказался горьким, а облегчения не принёс. Если Оксана стала опекуном по судебному решению, значит, существовало медицинское заключение. Кто его подписал? Осматривал ли этот человек маму? И что собирались сделать с её квартирой, когда официально лишили хозяйку права распоряжаться собой?
Я набрал номер адвоката, полученный от Семёныча. Мужчина ответил сразу:
— Павел Андреевич Дорошенко. Слушаю вас.
— Меня зовут Богдан Сергеевич Кравченко. Мне нужна помощь сразу по двум направлениям. Мать без моего ведома признали недееспособной, а жена удерживает сына и не разрешает мне его забрать.
Я коротко изложил факты: почти год в пансионате, опекунство Оксаны, слова Романа о скором решении квартирного вопроса, состояние Данило и заявление о якобы высказанных угрозах. Дорошенко внимательно выслушал, уточнил несколько дат и прежде всего попросил ни при каких обстоятельствах не действовать силой.
— Чтобы пересмотреть прежнее решение, понадобится независимое обследование Лидии Степановны и заключение специалиста с безупречной репутацией, — объяснил адвокат. — Сам документ ещё не вернёт ей права, зато позволит просить срочные временные меры: ограничить полномочия опекуна, запретить любые действия с квартирой и добиться доступа близкого родственника. Основное разбирательство продлится дольше.
— Насколько дольше?
— Вероятнее всего, несколько месяцев. Суд назначит собственную экспертизу. Но имущество и безопасность вашей матери можно защитить значительно раньше, если документы будут собраны быстро.
Я снова посмотрел на жёлтый дом. Окончательного решения мама могла ждать, но её квартира могла не пережить даже нескольких лишних дней. Слова Дорошенко возвращали трезвость: нельзя ворваться внутрь и просто увезти Лидию Степановну. Тогда Оксана получила бы возможность представить меня опасным человеком и усилить ограничения. Требовалось пройти каждый шаг так, чтобы никакую бумагу потом не смогли повернуть против нас.
— Я знаю такого врача, — сказал я. — Максим Романович Бондарь, психиатр. Его заключению доверяют.
— Свяжитесь с ним немедленно. Я подготовлю официальный запрос руководству пансионата и заявление о временной защите. Но помните: дело вашей матери и спор о ребёнке должны идти отдельно.
План пока был тонким, почти хрупким. Однако впервые с утра передо мной появилась не глухая стена, а последовательность реальных действий…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
