Свекровь заявила, что ей плевать на день рождения Иры

Виктор Григорьевич, хозяин квартиры, приехал в октябре проверить счётчики и увидел Барсика. Ира напряглась. В договоре про животных не было ни слова, но и запрета не было. Виктор Григорьевич присел на корточки, почесал щенка за ухом и сказал:

— Хорошая собака, мы тоже держали в своё время овчарку.

И больше ничего не сказал. Ни против, ни за. Просто проверил счётчики и уехал. Ира решила, что это добро. В октябре позвонила Оксана.

— Ир, ты как относишься к театру?

— Нормально отношусь, давно не была.

— У меня два билета на пятницу, один лишний. Подруга заболела. Пойдёшь?

Ира подумала секунду.

— Пойду.

Это был Чехов, «Три сестры». Новая постановка в городском театре, о которой Оксана читала рецензии и говорила, что режиссёр молодой и сделал что-то неожиданное. Они встретились у входа, взяли программки, прошли в зал, высокий, со старой лепниной на потолке и бархатными креслами, которые скрипели при каждом движении. Ира не помнила, когда последний раз была в театре: до Максима, кажется, или в самом начале, когда они только встречались. Она сидела в полутёмном зале и слушала, как со сцены говорят про столицу, про то, что нужно жить и работать, и думала о том, что Чехов написал это больше ста лет назад, а оно всё ещё работает. Что-то в этом было утешительным.

После спектакля они пили чай в кафе напротив. Оксана говорила про постановку, что режиссёр убрал всю внешнюю слезливость и оставил только суть. И суть оказалась не про несчастье, а про выбор. Ира слушала и думала, что это точное слово — выбор. Всё в конечном счёте про него.

— Ты изменилась, — сказала Оксана. — Я говорила уже, но скажу снова. Ты другая, чем год назад.

— Какая?

— Тише, но не в смысле тихая, в смысле спокойная. Как будто внутри меньше шума.

Ира подумала.

— Наверное, — сказала она, — когда долго живёшь в доме, где шумно, привыкаешь к шуму, думаешь, что так и должно быть, а потом выходишь и понимаешь, что тишина — это не отсутствие чего-то, это само по себе что-то.

Оксана посмотрела на неё.

— Это надо записать, — сказала она.

— Это не я придумала, — сказала Ира. — Это жизнь.

Они засиделись до закрытия, вышли на улицу. В октябре было холодно, но сухо, и небо было чистым, с крупными звёздами. Ира вдохнула холодный воздух, почувствовала, как от мороза немного щиплет щёки. Хорошо.

Ноябрь принёс первый снег, мелкий, неуверенный, который таял, не долетев до земли. Барсик увидел снег первый раз в жизни и остановился посреди тротуара с таким выражением, будто небо сделало что-то незаконное. Ира смеялась до слёз. Он привык к снегу к следующей прогулке. Он вообще быстро привыкал. Это было его лучшее качество. И второе лучшее — умение чувствовать настроение.

В те вечера, когда Ира приходила домой усталой или когда что-то шло не так, он не прыгал и не требовал играть, а просто укладывался рядом и молчал. Это было, пожалуй, лучше любых слов.

В декабре она съездила к родителям на день рождения отца — семьдесят лет, круглая дата. Приехали родственники, которых Ира не видела несколько лет. Двоюродная тётя с мужем из соседнего города, папин брат с женой из областного центра. Было шумно, тепло, пахло едой и ёлкой, которую поставили пораньше в честь праздника.

Барсика взяла с собой, предупредив заранее. Он вёл себя безупречно, обошёл всех гостей, позволил себя погладить, потом тихо лёг у ног Иры и проспал большую часть вечера.

— Умная собака, — сказал папин брат Денис, кивнув на Барсика.

— Умная, — согласилась Ира.

— Ты одна живёшь теперь?

— С ним, — сказала Ира, кивнув на Барсика.

Денис засмеялся.

— Хорошая компания.

— Лучше не придумаешь, — сказала Ира.

Это было сказано без горечи и без усилия, просто как факт, который она проверила и нашла верным.

Новый год она встретила у родителей. Они не планировали ничего особенного, просто стол, телевизор, шампанское в полночь. Барсик получил специальное лакомство. Ветеринар сказал, что можно иногда. Праздник всё-таки.

Пробило двенадцать, и за окном начали греметь петарды. Барсик вскочил и отбежал под стол. Петарды он не одобрял категорически. Ира забралась к нему под стол, сидела там рядом с ним, пока не стихло. Мама смотрела на неё и смеялась. Не над ней, вместе с ней.

— С Новым годом, Ирочка, — сказал отец, когда она выбралась обратно.

— С Новым годом, пап.

Он налил ей шампанского, себе то же самое.

— За что пьём?

Ира подумала.

— За новую жизнь, — сказала она, — которая уже есть.

Они чокнулись. За окном гремел салют. Барсик сидел под столом и ждал, пока всё закончится. Ира сидела рядом с отцом, пила шампанское и смотрела на огоньки за окном. Разноцветные, быстрые, исчезающие.

Всё-таки хорошо, думала она, что жизнь не заканчивается там, где кажется, что конец, что есть после. Что после — это не остаток и не утешение, а просто другая жизнь, своя, в которой сам выбираешь, что и как.

Барсик осторожно высунул нос из-под скатерти и посмотрел на неё.

— Всё, — сказала Ира, — закончилось.