Елена Викторовна заплакала сильнее.
— Сейчас это звучит чудовищно.
— Это и тогда было чудовищно.
— Да.
Мария отвернулась к окну. Там на стекле висела одинокая капля, в ней переворачивался серый двор.
— Вы оставили меня в больнице?
— Да.
Слово упало между ними, как камень.
— Я написала записку. Что родители погибли, что ребенка зовут Марина Литвин, что есть знакомые, которые, возможно, заберут. Я не подписалась. Оставила тебя в приемном отделении и ушла. Думала, утром вернусь. Правда думала. Но утром испугалась еще сильнее. Потом узнала, что тебя перевели в дом ребенка. Потом… — она закрыла лицо рукой. — Потом сказала себе, что так лучше. Что там специалисты. Что тебя, маленькую, удочерят. Что у тебя будет семья лучше, чем я.
Мария медленно повернулась.
— Меня не удочерили.
Елена Викторовна опустила руку.
— Я знаю теперь.
— Меня переводили из группы в группу. У меня была одна кукла на троих. Когда я болела, температуру мерили по расписанию, потому что детей было много. На выпускной ко всем кто-то пришел. Ко мне — никто. Мне говорили, что я должна быть благодарна, потому что государство меня вырастило. Вы это называете «лучше»?
— Нет.
— А мои родственники? У мамы, у отца были родные?
— У Анны была тетка в другом городе… — Елена Викторовна спохватилась. — Я не знаю, жива ли она. Саша почти не общался со своими. Они были против брака.
— Вы даже не попытались.
— Нет.
Мария вдруг почувствовала, что больше не может стоять. Она села обратно, потому что колени дрожали.
— Почему вы потом так ненавидели меня?
Елена Викторовна долго не отвечала.
— Потому что боялась таких, как ты, — сказала она наконец. — Сирот. Брошенных. Я говорила себе, что вы опасные, хитрые, неблагодарные. Мне нужно было верить в это. Иначе пришлось бы признать, что я бросила не «чужую проблему», а ребенка Анны. Ребенка, который тянул ко мне руки.
Мария смотрела на нее и впервые видела не высокомерную хозяйку идеальной кухни, а человека, который всю жизнь строил стену из презрения, чтобы не слышать плач за ней.
— Вы наняли детектива, чтобы выгнать меня.
— Да.
— А нашли свой грех.
Елена Викторовна кивнула.
— Я не прошу прощения. Вернее… прошу, но понимаю, что не имею права. Я скажу всё Павлу. Виктору я уже сказала. Морозу дам письменное объяснение. Если ты захочешь идти к юристу, я подпишу показания. Если захочешь, чтобы Павел больше со мной не общался, я не буду удерживать.
Мария устало усмехнулась.
— Вы всё еще думаете, что можете решать за Павла.
Свекровь вздрогнула.
— Да. Наверное.
Мария взяла сумку.
— Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу документы. Всё, что у вас осталось от мамы. Фотографии, адреса, имена. И хочу, чтобы вы сами сказали Павлу. Не «нервный срыв», не «ошибка молодости». Правду.
— Скажу.
У двери Мария остановилась.
— И еще. Вы больше никогда не назовете меня грязью.
Елена Викторовна заплакала беззвучно.
— Никогда.
Следующие недели были тяжелыми, как долгий подъем по лестнице с больным сердцем.
Елена Викторовна выписалась, но домой к ним не приходила. Павел ездил к родителям один. После первого разговора с матерью он вернулся разбитый. Сел на пол в прихожей, не сняв ботинок, и закрыл лицо руками. Мария опустилась рядом.
— Я не знаю, как с этим жить, — сказал он.
Она положила голову ему на плечо.
— Я тоже.
Он повернулся к ней.
— Ты можешь меня возненавидеть.
— За что?
