Тогда я впервые увидела вас. Вы вышли из больницы ночью. Шли под дождем, будто не чувствовали воды и холода. Кто-то рядом назвал вас ее мужем. Я запомнила ваше лицо. В нем было столько боли, что мне стало страшно. Я видела людей, которые теряют дом, детей, здоровье, имя. Но в вас было что-то страшнее: вы будто уже похоронили себя рядом с ней.
Я долго думала о Зоряне. Она вернула мне достоинство, когда у меня не осталось почти ничего. И мне захотелось вернуть вам хотя бы малую часть того света, который она когда-то дала таким, как я.
Так я осталась возле больницы. Сначала просто ждала. Потом начала помогать у клумб, потому что невозможно каждый день стоять у входа без дела. Я знала, что однажды вы меня заметите. Не потому, что я особенная. Просто Зоряна умела видеть людей, и я надеялась, что в вас тоже осталось что-то от ее света.
В то утро, когда вы попросили принести мне кофе, я поняла: осталось.
Я не собиралась болеть. Не собиралась просить помощи. Я хотела только быть рядом, иногда улыбнуться вам, иногда сказать нужное слово, если вы позволите. Но потом у меня нашли ту же болезнь, которая забрала Зоряну. Это показалось мне жестокой насмешкой. Или знаком. Я так и не смогла понять.
Когда вы начали приходить в мою комнату, я видела, как меняются ваши глаза. Сначала в них была только усталость. Потом раздражение. Потом боль. А однажды я увидела там живого человека. Не счастливого, нет. Но живого.
Я думала, что смогу просто уйти, когда придет время. Оставить вам блокнот и просьбу не пить больше по ночам. Но чем ближе становился конец, тем сильнее я боялась исчезнуть совсем. Я не хотела умереть женщиной с задней лестницы, которую никто не назовет по имени. И не хотела, чтобы вы снова остались только с болью.
Просьба о браке появилась не сразу. Я много раз запрещала себе даже думать об этом. Мне казалось, это слишком несправедливо к вам, к Зоряне, к памяти о вашей жизни. Но потом я поняла: мне нужен был не документ. Мне нужно было доказательство, что даже такую, как я, можно любить хотя бы один день. А вам, как мне казалось, нужен был день, который не будет похож на смерть.
Я решила уйти после свадьбы, потому что не хотела заставлять вас неделями смотреть, как болезнь разрушает меня. Вы уже пережили это с Зоряной. Я хотела остаться в вашей памяти в белом платье, у окна, рядом с морем. Одним теплым воспоминанием, а не долгим мучением.
Но я не знала, что ваше сердце так больно. Если бы знала, никогда бы не решилась. Никогда.
Если вы читаете это, значит, я ошиблась. Значит, вместо того чтобы спасти вас, я снова принесла горе. Простите меня, Богдан. Я хотела вернуть вам жизнь. Хотела стать маленькой свечой там, где после Зоряны осталась темнота.
Вы дали мне имя. Дали тепло. Дали право уйти не ничьей. За это я буду благодарна до самой последней мысли.
Я люблю вас. Не так, как Зоряна, не вместо нее, не вместо вашей прежней жизни. Я люблю вас той любовью, которая рождается в конце дороги и потому ничего не требует.
Будьте счастливы, если сможете. Живите. Смотрите на море. Оперируйте. Улыбайтесь хотя бы иногда. Ради Зоряны. Ради себя. И, если во мне было хоть немного света, ради меня тоже.
Ваша жена, Марьяна».
Надежда Петровна читала, не вытирая слез. Ночной ветер шевелил страницы, но она держала блокнот крепко, будто в нем еще билось сердце женщины, которую она слишком поздно поняла. На следующем листе была короткая просьба: «Не хороните меня без имени. Если можно, положите рядом с ним. Пусть недолго, но он был моим домом»…
